производстве Вильям сотрудничал с маленькой брюнеткой. Звали ее не то Лаура, не 
то Линда.
А еще спустя примерно год в жизни Вильяма появился Рэндалл, и на мысли о брате 
просто не оставалось времени.
Впервые о Рэндалле Вильям услышал, когда тому исполнилось шестнадцать лет. Его 
все усиливавшаяся замкнутость приняла такие формы, что руководство интерната в 
Кентукки, где Рэндалл воспитывался, приняло решение о его ликвидации, однако 
дней за восемь или десять до усыпления кому-то пришло в голову сообщить о нем в 
Нью-Йорк, в Институт науки о человеке (обычно его называли Институтом 
Гомологии).
Доклад о Рэндалле Вильям получил в числе прочих докладов, и поначалу он ничем 
не привлек его внимания. Ему предстояла поездка в интернат в Западной Вирджинии.
 Поездка разочаровала его, и в пятидесятый раз поклявшись себе впредь 
производить инспектирование только с помощью телевизионного изображения, он 
решил, раз уж его занесло в такую даль, завернуть еще и в интернат в Кентукки. 
Собственно, ничего особенного от этой поездки он не ожидал.
Однако, после первых же десяти минут знакомства с генетической моделью Рэндалла,
 Вильям связался с Институтом, чтобы сделать компьютерные расчеты. В ожидании 
ответа он откинулся на спинку стула в легкой испарине от мысли, что только в 
последнюю минуту, поддавшись неясному импульсу, завернул в Кентукки. Не случись 
этого, Рэндалла через неделю, а то и раньше, не стало бы. Обычно ликвидация 
происходила так: лекарство безболезненно вводили в систему кровообращения, и 
человек погружался в мирный сон, который становился все глубже, постепенно 
превращаясь в самое смерть. У лекарства было сложное название из двадцати трех 
слогов. Вильям, как и все, называл его нирванамином.
Вильям спросил:
— Как его полное имя, мадам?
Директриса ответила:
— Рэндалл Нихто, господин ученый.
— Никто! — воскликнул Вильям,
— Н-и-х-т-о, — произнесла директриса по буквам. — Он выбрал фамилию год назад.
— И вы не придали этому значения? Это звучит как «никто»! Вам не пришло в 
голову доложить об этом молодом человеке в прошлом году?
— Я не думала… — начала директриса виновато.
Вильям махнул рукой. Откуда ей знать? По критериям, предлагаемым учебником, 
генетическая модель Рэндалла, действительно, не заслуживала внимания. Но именно 
эту сложную комбинацию Вильям с коллегами пытались получить, проводя 
бесконечные эксперименты с детьми, страдающими аутизмом.
Рэндалл был на пороге ликвидации! Марко, самый здравомыслящий человек в их 
группе, всегда возмущался тем, что интернаты слишком уж настаивают на абортах 
до рождения и ликвидации после рождения. Он доказывал, что любая генетическая 
модель должна иметь возможность развиваться и никого нельзя ликвидировать, не 
проконсультировавшись с гомологистом.
— Но ведь гомологистов не хватает, — спокойно возражал Вильям.
— Но мы могли бы просматривать все генетические модели хотя бы на компьютере, — 
отвечал Марко.
— Чтобы спасти нечто полезное для нас?
— Что могло бы быть полезным для гомологии сегодня или в будущем. Научиться 
правильно понимать себя — значит изучать генетические модели в действии, и 
заметь, что именно аномальные, порой чудовищные модели дают максимум информации.
 Всей нашей науке было известно о человеке меньше, чем нам удалось узнать за 
время экспериментов над больными аутизмом…
Вильям, которому название «генетическая физиология» человека до сих пор 
нравилось больше, чем «гомология», покачал головой.
— Вспомни, с какой осторожностью нам приходится вести игру. Общество должно 
согласиться с полезностью наших экспериментов, а оно идет на это с трудом. Ведь 
наш материал — человеческая жизнь.
— Бесполезная жизнь. Предназначенная к ликвидации.
— Быстрая и легкая ликвидация — это одно, а наши эксперименты, обычно длинные и 
неприятные, — другое.
— Бывает, что мы им помогаем.
— А бывает — не помогаем.
Честно говоря, они понимали бессмысленность этого спора. Получить в свое 
распоряжение интересную аномалию — всегда проблема для гомологистов, а способа 
заставить человечество согласиться на увеличение их числа не существовало. Люди 
не могли забыть о травме, нанесенной Катастрофой.
Лихорадочный всплеск интереса к космическим разработкам мог быть (и был, по 
мнению некоторых социологов) следствием того, что, столкнувшись с Катастрофой, 
люди поняли, как уязвима жизнь на планете.
Но это не меняло дела.
Рэндалл был уникален. В его генетической модели характеристики, приводящие к 
аутизму, нарастали медленно и постепенно, и для ученых это означало, что о 
Рэндалле известно больше, чем о любом подобном пациенте. Удалось даже 
зафиксировать слабые проблески, отличающие его способ мышления, прежде чем он 
окончательно закрылся и спрятался в собственном панцире, — безразличный, 
недостижимый.
Затем начался период, в течение которого Рэндалла подвергали все более 
длительной искусственной стимуляции, и мало-помалу раскрывались секреты его 
мозга, давая ключи к пониманию работы мозга всех людей, как тех, кто был 
подобен ему, так и тех, кого принято считать нормальными.