механизмы изменений. Напр., Рорбо и сотрудники предложили модель согласия — 
сопротивления (compliance — defiance model), различающую два типа П. в. 
Предписывание симптома на основе согласия показано в тех случаях, когда а) 
недоступный (непроизвольный) симптом, напр. нарушение сна, поддерживается 
попытками предотвратить его и когда б) потенциал реактивного сопротивления 
низок (т. е., когда мала вероятность сопротивления клиентов попыткам 
воздействовать на них). Вмешательства, осн. на сопротивлении, работают именно 
потому, что люди меняются, когда начинают протестовать. Они показаны в том 
случае, если клиенты расценивают поведение, являющееся мишенью терапии, как 
относительно свободное (произвольное) и когда потенциал реактивного 
сопротивления является высоким.
    Др. модель терапевтического парадокса, впервые предложенная Вацлавиком и др.
, интегрирует поведенческие и когнитивные объяснения изменений. Терапевтическая 
«двойная связь» — директива целенаправленно демонстрировать непроизвольное 
симптоматическое поведение — является зеркальным отражением патогенного 
парадокса «быть спонтанным». Единственный способ подчиниться такой директиве — 
не подчиняться ей. Согласно Вацлавику и др., это может иметь 2 последствия: 
если клиент не в состоянии продуцировать симптом по требованию, он будет меньше 
демонстрировать проблему или, если клиент продуцирует симптом, он сможет больше 
контролировать его. Таким путем клиенты «меняются, если делают, и меняются, 
если не делают» (Вацлавик и др.). Если симптоматическое поведение само по себе 
не меняется, меняется по меньшей мере его восприятие клиентом. Как писали 
Раскин и Клайн, поведение, контролируемое человеком, может быть грехом, но не 
может быть невротической жалобой.
   Эффективность
    Сложно сказать, какой именно вклад П. в. вносят в излечение пациента, 
поскольку они являются частью широкой терапевтической стратегии. Тем не менее, 
многочисленные клинические работы, изучение отдельных случаев и качественные 
аналитические обзоры показывают впечатляющие и, по всей видимости, стойкие 
эффекты в лечении отдельных лиц и целых семейных систем.
    Эксперим. исследования эффекта П. в. с использованием контрольных групп при 
индивидуальной терапии дают неоднозначные результаты. Два независимых 
метааналитических обзора указывают на то, что П. в. превосходят по эффекту 
отсутствие лечения, но не демонстрируют убедительных преимуществ по сравнению с 
непарадоксальными подходами. В то время как Хилл в своем метаанализе нашел 
прием парадокса более эффективным, Шохэм-Саломон и Розенталь считают, что общий 
эффект П. в. равен (но не превышает) среднему уровню результата, достигаемого 
психотер. в целом.
    Возможно, наиболее интересным результатом метаанализа является то, что 
нек-рые формы П. в. представляются гораздо более эффективными по сравнению с 
другими. Согласно данным анализа, к-рый выполнили Шохэм-Саломон и Розенталь, 
величина эффектов двух предписаний симптомов с положительной коннотацией 
оказалась значимо больше величины эффектов при применении непарадоксальных 
методов лечения или предписаний симптомов без положительных коннотаций. П. в. 
оказываются наиболее эффективными, когда терапевт либо а) подвергает симптом 
положительному переопределению прежде, чем предписывает его (напр., хвалит 
терпеливое отношение депрессивного больного к собственному одиночеству или его 
готовность пожертвовать собой ради блага др. людей), либо б) объясняет клиенту 
механизм П. в. (цикл экзацербации). Можно считать, что и то, и другое включает 
положительную коннотацию симптома, благодаря или рефреймингу, или объяснению 
того, что клиент не заболел, а застрял в цикле экзацербации.
   Этические вопросы
    Вместе с широким распространением и ростом популярности парадоксальной 
терапии в 1980-е гг., возникла опасность возможного злоупотребления этими 
техническими приемами. Стратегии, при к-рых терапевты оставляли смысл 
механизмов своих вмешательств непрозрачным для клиентов, критиковались как 
манипулятивные и потенциально вредные для отношений клиента и терапевта. 
Защитники стратегической терапии, однако, возражают, что хорошей терапии 
присуща манипулятивность и раскрытие всей правды о лечении может быть не только 
бессмысленно, но и невежливо по отношению к больному. Представители всех 
взглядов соглашаются между собой в том, что парадокс не должен быть использован 
ради производимого им шока или власти, к-рую он обещает. Побуждение к симптому 
или удерживание людей от изменения могут вызвать катастрофические последствия, 
если реализуются саркастически или из чувства неудовлетворенности («Вот окно — 
иди и прыгай!»). Важно и то, что такие терапевты как Хейли, Уикленд, Палаццоли 
и Хоффман — все пионеры использования парадоксальных методов, — теперь 
относятся более сдержанно к их применению; даже терапевты, хорошо владеющие 
стратегическими методами, находят термин «парадоксальный» сбивающим с толку, 
неточным и перегруженным отрицательными коннотациями. Существенно тж и то, что 
термин «П. в.», вырванный из теорет. и клинического контекста, слишком легко 
может восприниматься как поверхностное решение проблемы или как трюк.
    Снизить риск потенциальной возможности злоупотребления П. в. позволяют 3 
принципа, к-рыми следует руководствоваться. Во-первых, это положительное 
определение поведения. При предписывании симптома или удерживания от поведения 
следует избегать предположений о наличии у клиента неблаговидных мотивов (напр.,
 желание контролировать, сопротивляться или победить кого-либо). Благородные 
намерения следует приписывать не только симптому, но и тому, что делают др. 
люди для его поддержания. Во-вторых, следует быть чрезвычайно осторожным с 
вызывающими или провоцирующими вмешательствами. При удерживании от изменения, 
напр., будет более безопасным сказать больному, что изменение не является