рода 
воспитательницей чувства порядка и общественного духа в народе. Она и сама 
любит 
порядок, закономерность. Ее великолепные половодья, совершаясь правильно, в 
урочное время, не имеют ничего себе подобного в западноевропейской гидрографии. 

Указывая, где не следует селиться, они превращают на время скромные речки в 
настоящие сплавные потоки и приносят неисчислимую пользу судоходству, торговле, 

луговодству, огородничеству. Редкие паводки при малом падении русской реки не 
могут идти ни в какое сравнение с неожиданными и разрушительными наводнениями 
западноевропейских горных рек. Русская река приучила своих прибрежных 
обитателей 
к общежитию и общительности. В Древней Руси расселение шло по рекам, и жилые 
места особенно сгущались по берегам бойких судоходных рек, оставляя в 
междуречьях пустые лесные или болотистые пространства. Если бы можно было 
взглянуть сверху на среднюю Россию, напр. XV в., она представилась бы зрителю 
сложной канвой с причудливыми узорами из тонких полосок вдоль водных линий и со 

значительными темными промежутками. Река воспитывала дух предприимчивости, 
привычку к совместному, артельному действию, заставляла размышлять и 
изловчаться, сближала разбросанные части населения, приучала чувствовать себя 
членом общества, обращаться с чужими людьми, наблюдать их нравы и интересы, 
меняться товаром и опытом, знать обхождение.
   Рядом с влиянием природы страны на народное хозяйство Великороссии замечаем 
следы ее могущественного действия на племенной характер великоросса. 
Великороссия XIII-XV вв. со своими лесами, топями и болотами на каждом шагу 
представляла поселенцу тысячи мелких опасностей, непредвидимых затруднений и 
неприятностей, среди которых надобно было найтись, с которыми приходилось 
поминутно бороться. Это приучало великоросса зорко следить за природой, 
смотреть 
в оба, по его выражению, ходить, оглядываясь и ощупывая почву, не соваться в 
воду, не поискав броду, развивало в нем изворотливость в мелких затруднениях и 
опасностях, привычку к терпеливой борьбе с невзгодами и лишениями. В Европе нет 

народа менее избалованного и притязательного, приученного меньше ждать от 
природы и судьбы и более выносливого. Притом по самому свойству края каждый 
угол 
его, каждая местность задавала поселенцу трудную хозяйственную загадку: где бы 
здесь ни основался поселенец, ему прежде всего нужно было изучить свое место, 
все его условия, чтобы высмотреть угодье, разработка которого могла бы быть 
наиболее прибыльна. Отсюда эта удивительная наблюдательность, какая открывается 

в народных великорусских приметах.
   Народные приметы великоросса своенравны, как своенравна отразившаяся в них 
природа Великороссии. Она часто смеется над самыми осторожными расчетами 
великоросса; своенравие климата и почвы обманывает самые скромные его ожидания, 

и, привыкнув к этим обманам, расчетливый великоросс любит подчас, очертя голову,
 
выбрать самое что ни на есть безнадежное и нерасчетливое решение, 
противопоставляя капризу природы каприз собственной отваги. Эта наклонность 
дразнить счастье, играть в удачу и есть великорусский "авось".
   В одном уверен великоросс - что надобно дорожить ясным летним рабочим днем, 
что природа отпускает ему мало удобного времени для земледельческого труда и 
что 
короткое великорусское лето умеет еще укорачиваться безвременным нежданным 
ненастьем. Это заставляет великорусского крестьянина спешить, усиленно работать,
 
чтобы сделать много в короткое время и впору убраться с поля, а затем 
оставаться 
без дела осень и зиму. Так великоросс приучался к чрезмерному кратковременному 
напряжению своих сил, привыкал работать скоро, лихорадочно и споро, а потом 
отдыхать в продолжение вынужденного осеннего и зимнего безделья. Ни один народ 
в 
Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может 
развить великоросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдем такой непривычки к 
ровному, умеренному и размеренному, постоянному труду, как в той же 
Великороссии.
   С другой стороны, свойствами края определился порядок расселения 
великороссов. Жизнь удаленными друг от друга, уединенными деревнями при 
недостатке общения, естественно, не могла приучить великоросса действовать 
большими союзами, дружными массами. Великоросс работал не на открытом поле, на 
глазах у всех, подобно обитателю южной Руси: он боролся с природой в одиночку, 
в 
глуши леса с топором в руке. То была молчаливая черная работа над внешней 
природой, над лесом или диким полем, а не над собой и обществом, не над своими 
чувствами и отношениями к людям. Потому великоросс лучше работает один, когда 
на 
него никто не смотрит, и с трудом привыкает к дружному действию общими силами.