мира. С к. XIV в. люди, в пустынном безмолвии искавшие спасения души, 
устремлялись в лесные дебри северного Заволжья, куда только они могли проложить 

тропу. Но убегая от мира в пустыню, эти лесопроходцы увлекали с собою мир туда 
же. По их следам шли крестьяне, многочисленные обители, там возникавшие, 
становились опорными пунктами крестьянского расселения, служа для новоселов и 
приходскими храмами, и ссудодателями, и богадельнями под старость. Так лес 
придал особый характер северорусскому пустынножительству, сделав из него 
своеобразную форму лесной колонизации. Несмотря на все такие услуги, лес всегда 

был тяжел для русского человека. В старое время, когда его было слишком много, 
он своей чащей прерывал пути-дороги, назойливыми зарослями оспаривал с трудом 
расчищенные луг и поле, медведем и волком грозил самому человеку и домашнему 
скоту. По лесам свивались и гнезда разбоя. Тяжелая работа топором и огнивом, 
какою заводилось лесное хлебопашество на пали, расчищенной из-под срубленного и 

спаленного леса, утомляла, досаждала. Этим можно объяснить недружелюбное или 
небрежное отношение русского человека к лесу: он никогда не любил своего леса. 
Безотчетная робость овладевала им, когда он вступал под его сумрачную сень. 
Сонная, "дремучая" тишина леса пугала его; в глухом, беззвучном шуме его 
вековых 
вершин чуялось что-то зловещее; ежеминутное ожидание неожиданной, непредвидимой 

опасности напрягало нервы, будоражило воображение. И древнерусский человек 
населил лес всевозможными страхами. Лес - это темное царство лешего одноглазого,
 
злого духа-озорника, который любит дурачиться над путником, забредшим в его 
владения. Теперь лес в южной полосе средней России - все редеющее напоминание о 

когда-то бывших здесь лесах, которое берегут, как роскошь, а севернее - 
доходная 
статья частных хозяйств и казны...
   Степь, поле, оказывала другие услуги и клала другие впечатления. Можно 
предполагать раннее и значительное развитие хлебопашества на открытом черноземе,
 
скотоводства, особенно табунного, на травянистых степных пастбищах. Доброе 
историческое значение южнорусской степи заключается преимущественно в ее 
близости к южным морям, которые ее и создали, особенно к Черному, которым 
днепровская Русь рано пришла в непосредственное соприкосновение с 
южноевропейским культурным миром; но этим значением степь обязана не столько 
самой себе, сколько тем морям да великим русским рекам, по ней протекающим. 
Трудно сказать, насколько степь широкая, раздольная, как величает ее песня, 
своим простором, которому конца-края нет, воспитывала в древнерусском южанине 
чувство шири и дали, представление о просторном горизонте, "окоеме", как 
говорили в старину; во всяком случае, не лесная Россия образовала это 
представление. Но степь заключала в себе и важные исторические неудобства: 
вместе с дарами она несла мирному соседу едва ли не более бедствий. Она была 
вечной угрозой Древней Руси и нередко становилась бичом для нее. Борьба со 
степным кочевником, половчином, злым татарином, длившаяся с VIII почти до к. 
XVII в., - самое тяжелое историческое воспоминание русского народа, особенно 
глубоко врезавшееся в его памяти и наиболее ярко выразившееся в его былевой 
поэзии. Тысячелетнее и враждебное соседство с хищным степным азиатом - это 
такое 
обстоятельство, которое одно может покрыть не один европейский недочет в 
русской 
исторической жизни. Историческим продуктом степи, соответствовавшим ее 
характеру 
и значению, является казак, по общерусскому значению слова, - бездомный и 
бездольный, "гулящий" человек, не приписанный ни к какому обществу, не имеющий 
определенных занятий и постоянного местожительства, а по первоначальному и 
простейшему южнорусскому своему облику человек "вольный", тоже беглец из 
общества, не признававший никаких общественных связей вне своего "товарищества",
 
удалец, отдававший всего себя борьбе с неверными, мастер все разорить, но не 
любивший и не умевший ничего построить, - исторический преемник древних 
киевских 
богатырей, стоявших в степи "на заставах богатырских", чтобы постеречь землю 
Русскую от поганых, и полный нравственный контраст северному лесному монаху.
   Лес и особенно степь действовали на русского человека двусмысленно. Зато 
никакой двусмысленности, никаких недоразумений не бывало у него с русской рекой.
 
На реке он оживал и жил с ней душа в душу. Он любил свою реку, никакой другой 
стихии своей страны не говорил в песне таких ласковых слов, - и было за что. 
При 
переселениях река указывала ему путь, при поселении она - его неизменная 
соседка: он жался к ней, на ее непоемном берегу ставил свое жилье, село или 
деревню. В продолжение значительной постной части года она и кормила его. Для 
торговца она - готовая летняя и даже зимняя ледяная дорога, не грозила ни 
бурями, ни подводными камнями: только вовремя поворачивай руль при постоянных 
капризных извилинах реки да помни мели, перекаты. Река являлась даже своего