Одним из первых почувствовал приближение "пагубной и богохульной бури" прп. 
Иосиф. Еще в к. 1470-х, будучи насельником Боровского монастыря, он написал 
послание против еретиков, отрицавших иконописные изображения Троицы. Когда 
ересь 
обрела покровителя в лице митр. Зосимы, прп. Иосиф не остановился перед 
публичным обличением ересиарха, называя Зосиму в своих письмах "антихристовым 
предтечей" и "сосудом сатаниным", не отступая в обличениях до тех пор, пока 
Собор не осудил митрополита. Верность истине святой поставил выше правил 
внешней 
дисциплины.
   Вероятно, не без влияния прп. Иосифа или единомысленных ему иерархов в 
предисловии к новой Пасхалии, изданной после 1492, засвидетельствовано 
признание 
Русской Церковью своего преемственного по отношению к Византии служения. 
Дерзновенно истолковывая слова Господа Иисуса Христа - "И будут перви последний 

и последний перви", - авторы предисловия провозглашают ту важнейшую основу 
русского религиозного сознания, которая позже выльется в чеканную формулу 
"Москва - Третий Рим". "Первые", говорится в предисловии, это греки, имевшие 
первенство чести в хранении истин веры. Ныне же, когда Константинополь пал, 
наказанный за маловерие и вероотступничество, - греки стали "последними", и 
служение византийских императоров переходит к "государю и самодержцу всея Руси",
 
а роль Византии - "к новому граду Константинову - Москве, и всей Русской земле".

   Деятельность прп. Иосифа давала результаты. Иоанн III вызвал к себе святого 
и 
много беседовал с ним о церковных делах, признаваясь, что еретики и его 
старались привлечь на свою сторону.
   "Прости меня, отче... Я знал про новгородских еретиков", - говорил великий 
князь.
   "Мне ли тебя прощать?" - отвечал преподобный.
   "Нет, отче, пожалуй, прости меня. Митрополит и владыки простили меня".
   "Государь! - возразил Иосиф. - В этом прощении нет тебе пользы, если ты на 
словах просишь его, а делом не ревнуешь о православной вере. Вели разыскать 
еретиков!"
   "Этому быть пригоже, - ответил Иоанн Васильевич. - Я непременно пошлю по 
всем 
городам обыскать еретиков и искоренить ересь". Однако боязнь погрешить излишней 

суровостью долго удерживала князя от решительных действий. "Как писано: нет ли 
греха еретиков казнить?" - тревожно допытывался он у преподобного, пригласив 
его 
к себе еще раз. И лишь соборное решение духовенства, проклявшего еретиков и 
постановившего предать казни наиболее злостных из них, успокоило 
великокняжескую 
совесть.
   Прп. Иосиф, вероятно, излагал Иоанну III также учение о том, что "царь... 
Божий слуга есть" и что это обязывает его к особому вниманию в защите святынь. 
В 
эти обязанности входит и стремление к "симфонии властей" - светской и церковной,
 
основанной на их совместном религиозном служении и разделении конкретных 
обязанностей.
   Таким образом, окончательный разгром ереси совпадает с вступлением русского 
народа в служение "народа-богоносца", преемственного хранителя святынь веры, и 
с 
утверждением взглядов на взаимозависимость и взаимную ответственность светских 
и 
духовных властей.
   Не менее значительна была роль прп. Иосифа в разрешении так называемого 
"спора о монастырских имениях". Роль государства в защите Церкви была уже ясна, 

а вот какова роль Церкви в укреплении государства? Где границы ее участия в 
мирской деятельности? Подобные вопросы породили проблему церковного имущества.
   Первоначально мнение о необходимости насильственного уничтожения 
монастырских 
вотчин являлось частью еретического учения жидовствующих. Это было не что иное, 

как попытка лишить Церковь возможности просветительской и благотворительной 
деятельности, первым шагом на пути к конечной цели - уничтожению монашества как 

источника благодатного воздействия на мир, на его жизнь, на весь народ. Сердце 
России билось в обителях монашеских, поэтому именно монастырские имения стали 
объектом разрушительной критики еретиков. В 1503 на церковном Соборе Иоанн III 
поднял вопрос о "землях церковных, святительских и монастырских". Ересь уже 
агонизировала, и решение Собора лишь оформило юридически всем понятную 
необходимость церковного землевладения. Монастырские имения решено было 
оставить 
и узаконить.