беседовал с царем и пользовал его своими поучениями до кончины своей в 1556.
   Знаменитый московский юродивый Василий Блаженный хаживал к царю, не 
стеснялся 
обличать его в рассеянности при молитве, умерял царский гнев ласковым: "Не 
кипятись, Иванушка". Блаженный умер на руках у царя, предсказав ему, что 
наследует государство Российское не старший сын Иван, а младший - Феодор. При 
погребении святого царь сам с ближайшими боярами нес его гроб.
   Отдельного упоминания стоит история взаимоотношений царя со святым митр. 
Филиппом, принявшим кафедру московских святителей в 1566. Царь сам выбрал 
Филиппа, бывшего тогда Соловецким игуменом. Иоанн знал подвижника с детства, 
когда он, малолетний царевич, полюбил играть с сыном боярина Степана Ивановича 
Колычева Федором, будущим митрополитом Московским.
   В годы боярских усобиц род Колычевых пострадал за преданность кн. Андрею 
(дяде царя Иоанна). Один из них был повешен, другой пытан и долго содержался в 
оковах. Горькая судьба родственников подтолкнула Федора на иноческий путь. 
Тайно, в одежде простолюдина он бежал из Москвы в Соловецкий монастырь, где 
принял постриг с именем Филиппа и прошел путь от послушника до настоятеля.
   Филипп долго отказывался от сана митрополита, отговариваясь немощью и 
недостоинством. "Не могу принять на себя дело, превышающее силы мои, - говорил 
он. - Зачем малой ладье поручать тяжесть великую?" Царь все же настоял на своем,
 
и Филипп стал митрополитом. В первое время после его поставления все шло хорошо.
 
Единодушие "священной сугубицы" - царя и митрополита - лишало боярские интриги 
возможности маневра, достигавшегося в их "лучшие времена" противопоставлением 
двух центров власти - светского и церковного.
   Эту возможность они потеряли во многом благодаря предусмотрительности 
Грозного и самого митрополита, при поставлении "давшего слово архиепископам и 
епископам" и царю (как говорится об этом в нарочно составленной грамоте) "в 
опричнину и царский домовой обиход не вступаться и, по поставлении, из-за 
опричнины и царского домового обихода митрополии не оставлять". Такой грамотой 
сама фигура митрополита как бы выносилась за скобки всех дворцовых интриг и, 
более того, лишала возможности бояр даже требовать его удаления "на покой" под 
благовидным предлогом "неотмирности" святителя.
   25 июля 1566 после литургии в Успенском соборе царь лично вручил 
новопоставленному митрополиту пастырский посох его святого предтечи - свт. 
Петра, с умилением выслушал глубоко прочувствованное слово Филиппа об 
обязанностях служения царского и, пригласив все духовенство и бояр в царские 
палаты, радушно угощал, празднуя обретение такого помощника. Но единодушие 
государя и первосвятителя было невыносимо тем, кто в своем высоком положении 
видел не основание для усиленного служения царю и России, а оправдание 
тщеславным и сребролюбивым начинаниям.
   В июне 1567 были перехвачены письма польского короля Сигизмунда и литовского 

гетмана Хоткевича к главнейшим боярам с предложением бежать в Литву. Начался 
розыск виновных, затем последовали казни. Митрополит ходатайствовал о смягчении 

участи преступников, но политику царя поддержал. "На то ли собрались вы, отцы и 

братия, чтобы молчать, страшась вымолвить истину? - обличал он пастырей церкви, 

молчаливо сочувствовавших казненным. - Никакой сан мира сего не избавит нас от 
мук вечных, если преступим заповедь Христову и забудем наш долг пещись о 
благочестии благоверного царя, о мире и благоденствии православного 
христианства".
   Не скрывал своего сочувствия к митрополиту свт. Герман, архиепископ 
Казанский. Но нашлись и такие, которым самоотверженная правдивость митрополита 
перед царем грозила разоблачением и опалой. Среди них выделялись: Пимен - 
архиепископ Новгородский, мечтавший сам занять кафедру митрополита; Пафнутий - 
епископ Суздальский и Филофей Рязанский. Душой заговора, направленного на 
разобщение прп. Филиппа с Иоанном IV, стал государев духовник, благовещенский 
протопоп Евстафий, боявшийся потерять расположение и доверие царя.
   Тактика интриги была проста: лгать царю про митрополита, а святителю 
клеветать на царя. При этом главным было не допустить, чтобы недоразумение 
разрешилось при личной встрече. Кроме того, надо было найти предлог для 
удаления 
свт. Филиппа. Время шло, и злые семена лжи давали первые всходы. Царю удалось 
было внушить, что Филипп, вопреки обещанию, стремится вмешиваться в государевы 
дела.
   Для митрополита не были тайной планы его врагов. "Вижу, - говорил он, - 
готовящуюся мне кончину, но знаете ли, почему меня хотят изгнать отсюда и 
возбуждают против меня царя? Потому что не льстил я пред ними... Впрочем, что 
бы 
то ни было, не перестану говорить истину, да не тщетно ношу сан святительский". 

Какое-то время казалось, что заговорщики потерпят неудачу. Царь отказался 
верить 
в злонамеренность Филиппа, потребовав доказательств, которых у них не было и 
быть не могло.
   Тогда, не надеясь найти "компромат" на митрополита в Москве, злоумышленники