слова его подобны стрелам. Жалуешься на претерпенные тобою гонения; но ты не 
уехал бы к врагу нашему, если бы не излишно миловали вас, недостойных... 
Бесстыдная ложь, что говоришь о наших мнимых жестокостях! Не губим "сильных во 
Израиле"; их кровью не обагряем церквей Божиих; сильные, добродетельные 
здравствуют и служат нам. Казним одних изменников - и где же щадят их?.. Имею 
нужду в милости Божией, Пречистыя Девы Марии и святых угодников: наставления 
человеческого не требую. Хвала Всевышнему: Россия благоденствует... Угрожаешь 
мне судом Христовым на том свете: а разве в сем мире нет власти Божией? Вот 
ересь манихейская! Вы думаете, что Господь царствует только на небесах, диавол 
- 
во аде, на земле же властвуют люди: нет, нет! Везде Господня держава, и в сей, 
и 
в будущей жизни!.. Положи свою грамоту в могилу с собою: сим докажешь, что и 
последняя искра христианства в тебе угасла: ибо христианин умирает с любовию, с 

прощением, а не со злобою".
   "Обласканный Сигизмундом", Курбский, по словам Карамзина, "предал ему свою 
честь и душу, советовал, как губить Россию, убеждал его действовать смелее, не 
жалеть казны, чтобы возбудить против нас хана, - и скоро услышали в Москве, что 

70 000 литовцев, ляхов, прусских немцев, венгров, волохов с изменником Курбским 

идут к Полоцку; что Дивлет-Гирей с 60 000 хищников вступил в Рязанскую область".

   Терпеть далее такое положение вещей было нельзя. Оно грозило не царю - под 
угрозой оказывалось существование России. После долгих и мучительных колебаний 
Иоанн Грозный принял единственно возможное для христианина решение: вынести 
дело 
на всенародный суд. Царь прекрасно понимал, что заставить человека нести "Божие 

тягло" силой - нельзя. Можно добиться внешней покорности, но принять на себя 
"послушание", осмысленное как религиозный долг, человек должен добровольно. 
Народ русский должен был решить сам: желает ли он быть народом-богоносцем, 
хранителем Истины и жизни Православия - или отказывается от этого служения. 
Согласен ли народ нести все тяготы, искушения и соблазны, грозящие ему на этом 
пути, по слову Писания: "Чадо, аще приступавши работати Господеви Богу, уготови 

душу твою во искушение; управи сердце твое и потерпи" (Сир. 2:1-2)? И русский 
народ ответил царю: "Да!"
   В начале зимы 1564 Иоанн Васильевич покинул Москву в сопровождении верных 
ему 
ближних бояр, дворян и приказных людей "выбором изо всех городов" с женами и 
детьми. "Третьего декабря рано явилось на Кремлевской площади множество саней, 
- 
рассказывает Карамзин. - В них сносили из дворца золото и серебро, святые иконы,
 
кресты... Духовенство, бояре ждали государя в церкви Успения, он пришел и велел 

митрополиту служить обедню, молился с усердием, принял благословение... 
милостиво дал целовать руку свою боярам, чиновникам, купцам: сел в сани с 
царицею, с двумя сыновьями" - и уехал из Москвы.
   Поездив по окрестным монастырям, побывав у Троицы, царь к Рождеству 
остановился в Александровской слободе, в 112 верстах от Москвы. Народ ждал, 
чтобы Иоанн объяснил свое странное поведение. Царь не заставил себя ждать долго.

   3 января 1565 в Москву прискакал гонец Константин Поливанов. Он вез две 
царские грамоты. В одной из них, врученной послом митрополиту Афанасию, Грозный 

описывал все измены, мятежи и неустройства боярского правления, сетовал на 
невозможность в таких условиях нести служение царя и заключал, что "не хотя 
многих изменных дел терпети, мы от великой жалости сердца оставили государство 
и 
поехали, куда Бог укажет нам путь". В другой грамоте, адресованной московскому 
простонародью, купцам, всем тяглым людям и всенародно читанной на площади, 
Иоанн 
объявлял, чтобы русские люди сомнения не держали - царской опалы и гнева на них 

нет.
   Царь не отрекался от престола, сознавая ответственность за народ и за страну.
 
Он как бы спрашивал: "Желаете ли над собой меня, Русского Православного Царя, 
Помазанника Бoжия, как символ и знак своего избранничества и своего служения? 
Готовы подклониться под "иго и бремя" Богоустановленной власти, сослужить со 
мною, отринув личное честолюбие, жажду обогащения, междоусобицы и старые 
счеты?" 
Воистину это был один из наиболее драматических моментов русской истории. "Все 
замерло, - говорит Ключевский, - столица мгновенно прервала свои обычные 
занятия: лавки закрылись, приказы опустели, песни замолкли". Странное на первый 

взгляд поведение царя на самом деле было глубоко русским, обращалось к издавна