в Греции достиг звания главного жреца и пророка. Присоединив к своей вере 
двадцать неприятельских племен различных религиозных воззрений и гражданских 
законов, он основал замечательную амфиктионическую федерацию, указы которой 
подлежали санкции верховного жреца Дельф.
Он же создал чудную греческую мифологию, которая, не взирая на многие усилия 
фанатичной, пропитанной духом нетерпимости секты, и теперь еще просвечивает 
сквозь разное облачение, воодушевляя наше искусство и властвуя в поэзии (Там же,
 
стр. 80).

Музы.

У египтян, по-видимому, было только три музы: Милете, Мнеме и Эде, что значит 
производящая, сберегающая и идеализирующая и объясняющая. Греки увеличили их 
число до девяти, при некотором отличии разных принадлежностей. Они называли их 
дочерьми Зевса и Мнемозины, т.е. существа вечно живущего и запоминательной 
способности, дав им имена: Клио - прославляющая; Мельпомена - воспевающая 
достойные воспоминания подвиги; Фалия - веселящаяся и ищущая удовольствия; 
Эвтерпа - восхищающая; Терпсихора - услаждающая позами; Каллиопа - повествующая 

о блистательных подвигах; Урания - рассматривающая небо; Полигимния - 
объясняющая искусство; Эрато - любящая.
Девять муз находились под управлением Аполлона - всеобщего производителя - и 
брали иногда руководителем Геркулеса - владыку вселенной (Там же, стр. 48).

Пифагор. - Сокровенное предание.

Пифагор прибыл в Грецию, обогащенный всеми знаниями Африки и Азии, спустя почти 

900 лет после Орфея, воспоминание о котором почти изгладилось из памяти людей, 
а 
самые лучшие наставления этого философа или вовсе не признавались, или им 
приписывалось вымышленное происхождение.
Низкое тщеславие людей, не сознававших обязательств к соседним нациям, 
опрокинуло все идеи.
На Крите помещали могилу Зевса, бога живого; хотели во что бы то ни стало 
признать одно из селений Беотии родиной Диониса - божественного духа, а один из 

островков Архипелага - местом рождения Аполлона
- отца вселенной.
Распространялось неимоверное число бессмыслиц такого рода, и народ, сделавшись 
властным, принуждал умных людей верить в эти нелепости.
Таинства, установленные для познания истины, передаваемые слишком большому 
числу 
посвященных, теряли прежнее влияние; иерофанты, запуганные или развращенные, 
молчали, освящая обман. Таким образом истина должна была исчезнуть или 
сохраниться другим способом.
Пифагор был тем человеком, которому открылась истина, и он сделал для науки то, 

что Ликург сделал для нравов.
Ликург, как законодатель, устроил в одной местности Греции оплот войска, о 
который разбился деспотизм Персии: а Пифагор, как философ, учредил тайные 
собрания людей мудрых и религиозных, которые, расходясь по Европе, Азии и 
Африке, боролись с невежеством и повсеместно распространявшейся 
безнравственностью. Услуги, оказанные человечеству этим обществом, неисчислимы.
Секта, которую он основал и которая не совсем угасла и по сие время, осветила 
как бы лучом света тьму, происшедшую от нашествия варваров и падения римской 
империи, а учреждение фанатической и нетерпимой религии, подняло истинную науку 

и тем сократило тяжелый труд такого дела на несколько столетий (F, d'Olivet "La 

musique", стр. 81).
Следует обратить внимание на это замечание Фабра д'Оливе.
Наряду с чисто каббалистическим учением, исходящим из Египта через Моисея, мы 
позже находим в Европе Пифагорейское посвящение. Первое отличается своим 
религиозным вдохновением, высокими стремлениями и производит Коганов, т.е. 
жрецов; второе же узнается стремлением к научной, но всегда возвышенной цели, 
образуя ученых и мудрецов. Благодаря слиянию этих двух течений и взаимному их 
разъяснению, братства западного посвящения увеличивали свою силу и свои 
средства 
действия во времени и пространстве.
§ 4 . Течение Живой Любви.

Если относиться с глубоким уважением к источнику света и науки, проистекающему 
из каббалы и эллинизма через Орфея, Пифагора, Платона и отчасти Аристотеля, - 
то 
следует отдать справедливость и большому потоку религиозного просвещения, 
основанного на высоком развитии духовных способностей, проявившемуся вне всякой 

науки и выше всякого дедуктивного учения.