приюта и лишений.
       Спустя много лет некоторые злопыхатели Эллы Фицджеральд вздыхали: 
«Конечно, голос ей дан божественный, но исполнение поверхностно, неглубоко… Она 
живёт слишком легко, никогда не знала невзгод и несчастья».
       Элле, безусловно, в своём роде повезло — её подтолкнули к успеху, 
помогли. Но трудно назвать её путь из самых низов негритянской бедноты к 
вершине джазового Олимпа совершенно безоблачным. В 1935 году Бенни рекомендовал 
Эллу в популярный в то время оркестр Чика Уэбба. Теперь этого отличного 
музыканта вспоминают (и весьма незаслуженно) только в связи с именем его 
прославленной солистки. А тогда Чик и слушать не желал о протеже Бенни: «Мне не 
нужен подросток». Элла вспоминала позже: «Но Бенни нашёл выход. Он тайно 
спрятал меня в артистической уборной Чика и, когда тот пришёл, элегантный, 
подтянутый, выпустил меня. И буквально силой заставил его выслушать. Я спела 
три джазовые песенки, слышанные по радио. Собственно, это были те вещи, которые 
я только и знала всерьёз. Чик был хмур. Я его не убедила. Потом всё же сказал: 
„О'кей, возьмём её на завтрашнее выступление в Йель“. Девушки из его хора, 
переживавшие за меня в коридоре, на радостях побежали в складчину покупать 
первое в моей жизни платье для выступления. В Йеле пение моё понравилось, и Чик 
сказал, что будем выступать с ним в гарлемском танцевальном зале „Савой“…»
       Когда певица появилась на джазовом небосклоне, здесь царил свинг с его 
чёткой мелодической линией. Когда же на смену ему пришёл более «развязный» 
бибоп, именно Элла ввела в джаз новые формы импровизационного вокала. Сама 
себя она считала ещё одним инструментом в оркестре и говорила: «Когда я пою, я 
мысленно ставлю себя на место тенорасаксофона».
       На сцене, да и в жизни, Элла мало заботилась о внешнем виде, да и откуда 
у девочки из семьи прачки мог появиться вкус к нарядам и украшениям. Один из 
музыкантов оркестра вспоминал: «Каждый из нас не упускал тогда случая 
поддразнить юную Эллу то по поводу её нелепых нарядов, то причёски. Но она, 
трудяга, всегда была в хорошем настроении. Её невозможно было вывести из себя…» 
Лёгкий нрав, оптимизм создали Элле славу контактного, обаятельного в общении 
человека. У Чика Уэбба и его жены не было своих детей. И они постепенно так 
привязались к Элле, что стали считать её дочерью, хотя девушка по возрасту 
годилась Чику в сёстры — Уэббу было немногим за тридцать.
       Чик же не только материально опекал Эллу, но и воспитывал её, помогал 
взрослеть, становиться личностью. Однажды музыкант принёс солистке нежный 
романс. Разучивая его, Элла вдруг разрыдалась. Попросила переписать слова «на 
певца». Никто ничего не мог понять, и лишь мудрый Чик мгновенно сообразил: она 
стеснялась петь о высоких чувствах, ей нужно было «дозреть» до поклонения и 
восхищения.
       
     Ты вне конкуренции, как в Риме Колизей. 
    Ты вне конкуренции, как в Лувре музей. 
    Ты как улыбка Моны Лизы 
    И как косая башня Пизы… 
    Ты перья страуса 
    И вальсы Штрауса… 
    Я ж — растаявший снег 
    И погашенный чек. 
    Я — бутылочка изпод эссенции. 
    Ты же — девушка вне конкуренции. 
      
       В 1935 году выходит (в нашей прессе иногда приводится другая дата — 
1937й) её первая пластинка «Любовь и поцелуи», которая принесла певице гонорар 
в 25 долларов, зато через три года «Жёлтая корзина», старинная народная песня, 
аранжированная в джазовом стиле, вышла тиражом, рекордным для того времени, — 
один миллион экземпляров.
       «Её голос удивителен по широте диапазона. Стиль пения совершенно 
особенный. Она превращает хорошие песни в бессмертные, а отвратительные — в 
хорошие», — писали о молодой певице критики.
       Теперь её наперебой приглашали работать в большие оркестры, предлагали 
высокую оплату, но она хранила верность коллективу «отца» — так она называла 
Чика. И вот, когда казалось, что жизнь обрела устойчивость и впереди ожидал 
неуклонный подъем, пришло горе: в июне 1939 года, пролежав неделю в больнице, 
скончался Чик. По трагической иронии судьбы именно благодаря дружбе и 
сотрудничеству с Уэббом появилась одна из наиболее известных её песен — 
«ATisket, ATasket» — импровизация на тему детской считалочки, певица сочинила 
её сама, чтобы развеселить больного Чика.
       Вскоре по единодушному решению музыкантов оркестра Элла Фицджеральд 
возглавила коллектив. До 1942 года она была единственной женщиной, руководившей 
джазбендами, которые во время войны выступали перед солдатами. Со своими 
оркестрантами она записала, в частности, одну из лучших интерпретаций песни Д. 
Гершвина «О леди, будьте добры». В 1946 году началось сотрудничество с Норманом 
Гранцем — знаменитым американским продюсером. По его настоянию артистка 
записала старые песни, принёсшие ей славу и популярность. Позже он говорил: «Я 
считаю, что исполнение Эллой „Танцев в Савойе“ Б. Гудмена — это самый 
невероятный, самый блистательный образец вокального джаза когдалибо выпущенный 
на пластинках».
       Первая любовь пришла к Элле довольно поздно — в двадцать девять лет — 
зато она оказалась восхитительной, страстной, всепоглощающей. Неожиданное 
знакомство с контрабасистом Рэем Брауном переросло в серьёзное чувство. «Твои