Уланова вместе со своими сверстницами, он часто ловил себя на том, что смотрел 
только на Уланову: «…она привлекала внимание тем, что всегда танцевала, словно 
не замечая окружающих, как будто бы для себя самой, сосредоточенно погруженная 
в свой особый духовный мир».
       Последние четыре года обучения в школе Уланова занималась у выдающегося 
педагога Агриппины Яковлевны Вагановой (она продолжала заниматься у неё и 
десять лет после окончания хореографического училища). Это была настоящая 
академия классического танца, причём к каждой ученице Ваганова искала 
индивидуальный подход, не снижая при этом требований к мастерству. То, что 
легко давалось балеринам виртуозного плана, не всегда подходило хрупкой 
Улановой. Агриппина Яковлевна чутко прислушивалась к органике своей не похожей 
ни на кого ученицы: «Тонкая, хрупкая, неземное создание…» — писала Ваганова 
впоследствии.
       Её дебют в качестве профессиональной танцовщицы состоялся 21 октября 
1928 года — в «Спящей красавице» Уланова танцевала партию Флорины. Выступление 
в «Лебедином озере» принесло ей уже настоящую известность. Её сравнивали с 
молодой, но уже знаменитой в то время Мариной Семёновой, отмечая в исполнении 
такую же чистоту и строгость школы и указывая на особенности — «какаято особая 
увлекающая скромность жеста». Но несмотря на очевидное признание балетной 
критики и публики, сама Уланова была крайне неудовлетворена собой, она 
продолжала мучительно искать, она жаждала достичь совершенства, ибо без него 
она не могла существовать на сцене. «Обещание самой себе выполнить тото и 
тото было моим принципом, основой всей моей жизни. Такое воспитание воли вошло 
в привычку и стало источником того, что называют моим успехом. То, что так 
таинственно называется вдохновением, творчеством, не что иное, как соединение 
труда и воли, результат большого интеллектуального и физического напряжения, 
насыщенного любовью…»
       Она действительно не сразу стала великой и неповторимой. Ей долго мешали 
скованность и «закрытость». Подруга Улановой, балерина Вечеслова, вспоминала, 
что поначалу молодая актриса от смущения на репетициях не могла смотреть в 
глаза партнёру. «На спектакле было легче. Там я не видела зрительного зала, 
глаз зрителей, а на сцене мои партнёры, оставаясь самими собой, приобретали ещё 
и какието другие черты».
       Первые выступления Улановой, красивые, чистые по линиям, пластичные, 
смотрелись несколько холодноватыми, анемичными. По словам одного критика, 
«первые ростки были слабыми… если говорить языком ботаники, им не хватало 
хлорофилла». Она обещала стать балериной строгих классических поз и отвлечённых 
образов. И может быть, она так и осталась бы строгой, правильной танцовщицей, 
если бы не проснулись в ней скрытые духовные силы. Только когда в молодой 
актрисе созрела творческая мысль, когда неустанный труд дал ей покой и 
уверенность, начался процесс её стремительного художественного роста, сделавший 
её той легендарной Улановой, которую мы знаем.
       Она до конца использовала и развила свои природные возможности. Вся её 
деятельность — пример гармонического сочетания вдохновения с рациональным 
началом, гениальных озарений и «чёрного» труда. Говоря об Улановой, необходимо 
говорить о «рацио», об интеллекте балерины. Возможно, она была первой 
«интеллектуальной» танцовщицей балета. Непривычное сочетание этих слов и есть 
Уланова.
       Анна Ахматова както сказала: «У каждой великой балерины было какоето 
выдающееся качество, какойто „дар природы“ — у одной редкая красота, у другой 
изумительные ноги, у третьей царственная осанка, у четвёртой сверхъестественная 
неутомимость и сила. У Улановой не было ничего этого, она была скромной и 
незаметной Золушкой среди них, но как Золушка победила всех своих сестёр, так и 
она поднялась на особую, недоступную остальным красоту».
       Поскольку вся правительственная программа развлечений в советские годы 
сводилась к балетным представлениям, в середине сороковых годов «двор» 
потребовал переезда великой актрисы в Москву. Непросто приживалась Уланова в 
Большом театре — сказывалась разница школ, при том, что даже маленькие нюансы 
способны были вывести педантичную балерину из равновесия. Галина Сергеевна 
долгое время приглядывалась к классам столичных педагогов, пока не остановилась 
на классе А.М. Мессерера.
       «В Ленинграде я привыкла к довольно строгой, сдержанной манере танца. 
Московская школа танцев — более свободная, раскрепощённая, что ли, эмоционально 
открытая, — говорила Уланова. — Здесь и сцена больше, требующая большего 
размаха. Мне нужно было понять и освоить этот стиль, и я пошла не в женский, а 
в мужской класс Мессерера. Этот класс помог мне обрести большую полетность и 
широту танца».
       В Москве Уланова станцевала одну из самых лучших своих партий в 
«Золушке». Работа над новой партией для Улановой всегда была серьёзным 
жизненным этапом, вехой, все её помыслы в этот период были заняты предстоящей 
ролью. Она недоумевала, как актёры могли забыть о работе, едва шагнув за порог 
репетиционного зала: «Это ремесленничество, так ничего не может выйти». У самой 
Улановой размышления над ролью продолжались практически беспрерывно: «Гуляя в 
лесу или заваривая дома кофе, разговаривая со знакомыми или читая роман, всегда 
готовишь роль. Приняв её в своё сердце, ты уже не освободишься от неё никогда…» 
Однажды, задумавшись о партии Жизели, она, минуя дом, случайно уехала в Детское 
Село (сейчас — Царское). Очутившись за городом, в тишине прекрасного парка, 
Уланова уселась на скамейку в одной из пустынных аллей и стала проигрывать в 
воображении роль Жизель. Очнулась она от аплодисментов окружающих её людей. 
Незаметно для себя Уланова показала импровизированный танец в пушкинском парке.