„„Мечта“, Раневская, очень талантливо. На мой взгляд, это один из самых великих 
фильмов земного шара. Раневская — блестящая трагическая актриса“». По 
воспоминаниям жены Драйзера, известный писатель тоже был потрясён игрой Фаины 
Георгиевны. Словом, появись такое дарование в одной из западных стран, оно, 
несомненно, затмило бы своей славой саму Сару Бернар, но «железный занавес» 
Советов так и оставил гениальную Раневскую без должного восхищения, которого 
она заслуживала.
       Известно, что Раневская взяла псевдоним героини «Вишнёвого сада» своего 
любимого Чехова. Однажды Фаина Георгиевна сказала: «Когда я теперь вспоминаю 
детство, ничего не вспоминаю радостного. Вспоминаю: „Умер Чехов…“». Известно, 
что семья актрисы уехала из России, и Раневскую часто спрашивали, почему же она 
осталась. Она отвечала, что не мыслит жизни без театра, а то что лучше русского 
театра ничего нет — в этом она была уверена. «Но не это главное. Возможно ли 
оставить землю, где похоронен Пушкин и где каждое дуновение ветра наполнено 
страданием и талантом твоих предков! Это ощущение Родины — моя жизнь».
       Пушкин — целая глава её жизни. «Я уже давно ничего не читаю. Я 
перечитываю. И все Пушкина, Пушкина, Пушкина… Мне даже приснилось, что он 
входит и говорит: „Как ты мне, старая дура, надоела“». Портрет Пушкина занимал 
в комнате Раневской самое видное место. Томик поэта буквально сопровождал её 
всюду, он непременно должен быть под рукой, когда она направлялась завтракать, 
когда садилась в кресло у телефона. И ни один разговор с друзьями не обходился 
без пушкинской темы. Парадокс заключался в том, что великий поэт был для 
актрисы и недоступным солнцем и самым близким человеком. Она до боли, до 
страсти любила русскую культуру, и Пушкин стал для неё олицетворением, живым 
воплощением всего гениального, что было на попранной, истерзанной родине. 
Рискнём сказать, что она «жалела» Россию так, как жалела все живое — собак, 
насекомых, людей.
       Легенды рассказывают о её бескорыстии и расточительности. Получив 
однажды гонорар за фильм, Раневская напугалась большой пачки купюр и бросилась 
в театр. Она встречала своих знакомых за кулисами и спрашивала, нужны ли им 
деньги на чтонибудь. Тот взял на штаны, этот — на обувь, а та — на материю. 
Когда Фаина Георгиевна вспомнила, что ей тоже, пожалуй, не мешает чтонибудь 
прикупить, было уже поздно. «И ведь раздала совсем не тем, кому хотела», — 
огорчалась она потом.
       В конце 1930х Раневская, получив в театре зарплату, отправилась к 
Марине Цветаевой. Вытащив пачку, она хотела разделить её поровну, однако 
рассеянная поэтесса не углядела жеста и взяла всю пачку.
       «Фаина, спасибо, я знала, что вы добрая!»
       Однако дома Раневскую ждала куча нахлебников, поэтому она решила продать 
своё колечко. «Какое счастье, что я не успела поделиться пополам, что отдала 
все! После её смерти на душе чувство страшной вины за то, что случилось в 
Елабуге».
       Все, кто бывал у Раневской дома, обязательно отмечали, как трогательно 
относилась старая артистка к своему подобранному на улице с поломанной лапой 
псу Мальчику. Соседка рассказывала, что, войдя к ней однажды, обнаружила её 
неподвижно сидящей в кресле — на открытой ладони лежала не подающая признаков 
жизни муха. Как выяснилось, муха залетела в молоко, и Раневская ждала, чтобы 
муха обсохла и улетела.
       До обидного мало сыграла Фаина Георгиевна в театре. В конце жизни она 
страдала от невысказанности, невоплощенности. Режиссёры, директора театров, 
работавшие с Раневской, в один голос утверждают, что причиной тому была её 
несгибаемая требовательность. Она ни за что не соглашалась играть то, к чему не 
лежало её сердце. Некоторые упрекали актрису в несносном характере, в мелочных 
придирках, в несдержанности, но виной всему было её органическое неприятие 
распущенности, лености, равнодушия в театре. Сама она, легко относившаяся к 
неустройствам быта, в профессии демонстрировала чудеса педантичности, 
деловитости, ответственности. Никогда не позволяла переписывать для неё роль: 
сама аккуратно, медленно в школьную тетрадочку, скрупулёзно переносила слова 
автора. Кстати, не терпела, когда актёры вольно обращались с текстом, перевирая 
его. На спектакль неизменно приходила за два часа, тщательно гримировалась, 
никогда не отвлекаясь на пустые шутки, никчёмные разговоры. Конечно, она была 
актрисой «от Бога», актрисой, о которых Станиславский говорил, что им его 
система не нужна, и всё же, какой поразительной самодисциплиной обладала 
Раневская, как уважала она публику. Фаина Георгиевна не работала, она служила в 
театре.
       19 октября 1983 года Раневская навсегда оставила сцену, оставила 
буднично, без проводов и речей, просто уведомив о своём решении директора 
театра им. Моссовета.
       Однажды её уговаривали публично отметить солидный восьмидесятилетний 
юбилей. «Нет, — решительно отказалась она. — Вы мне сейчас наговорите речей. А 
что же вы будете говорить на моих похоронах?»
      
 ОЛЬГА КОНСТАНТИНОВНА ЧЕХОВА 
      
       (1897—1980)
      Артистка кино и театра. Работала в фашистской Германии. 
       
      Фамилия этой женщины, безусловно, создала вокруг неё неповторимый ореол 
причастности к самой высокой элите российской интеллигенции. Не будь этой магии 
великого писателя Антона Чехова и не менее великого актёра Михаила Чехова,