Тот вспрыгнул из сидячего положения упруго, как мяч, схватил банку, облизал ее 
изнутри и скрылся. Вернулся тотчас, таща за руку сестру.
      «Ага, значит, и она поблизости, а я никого не заметил. Парень просит 
сувенир и для сестренки», — подумал Альберт и, допив кофе, сунул руку в рюкзак 
и вытащил банку с нюхательным табаком, — пеструю, расписную, нарядную, как 
пасхальное яичко. Высыпал остаток табака на землю, привстал и кинул молодой 
самке яркую вещичку. Она схватила ее, растянула безобразный рот, и Альберт — 
невозмутимый человек! — вздрогнул от неожиданности. Резкий внезапный звук!
      Надо полагать, это был смех: она засмеялась. Альберту стало ее жаль: так 
смеялась бы идиотка. Пронзительный, вибрирующий звук. Он возник внезапно — из 
полной тишины — и внезапно закончился. Она скорчила несколько странных гримас: 
подергала выступающими челюстями. Взмахнула рукой, в которой всей горстью, 
кулаком, держала подарок, и исчезла. Лишь теперь Альберт понял — это был знак 
потрясшей ее радости.
      Молодой саскватч тоже веселился. Вытянув вверх, как победный кубок, руку 
с пустой банкой, он карабкался по отвесной стене, цепляясь пальцами ног и 
пальцами одной руки. Вот так же, подумал Альберт, папаша этого молодца в ту 
ночь спускался, держась пальцами одной руки и пальцами ног, а в другой руке он 
нес не пустую банку, а добычу весом… Сколько весит он, плотный, тридцатилетний, 
с ружьем и запасом консервных банок?
      В первый раз Альберт подумал не о том, как избавиться от своего сторожа, 
а о нем, о хозяине. С уважительным удивлением. Зачем он притащил его, Альберта, 
сюда? Из любопытства?
      К тому дню, о котором пойдет речь, мистер Похититель уже три раза 
присутствовал при трапезе человека. На правах хозяина он садился довольно 
близко к Альберту и не только следил за всеми его движениями, не только 
подражал, как бы учась делать то же, но и дотрагивался до того или иного 
предмета.
      В тот день оба самца сидели у костерка, зажженного Альбертом. Он заметил, 
что самки двигались вдали среди кустов, руками отрывали молодые побеги, рылись 
в земле, чтото вытаскивая — коренья? Казалось, хозяйка примирилась с его 
существованием, оставила его без внимания. За все время только раз пошла на 
него в наступление. Это было, когда все трое, ее дети и сам мистер, засиделись 
дольше обычного вокруг костерка. Их привлекало все: и огонь, и манера Альберта 
есть, и яркие банки, которые, опустошенные, доставались им. Альберт царственным 
жестом одаривал их по очереди.
      У него оставались три пачки галет, четыре банки мясных консервов, по 
одной — рыбных и овощных и одна неначатая банка нюхательного табака.
      Они все трое сидели вокруг Альберта: хозяин рядом. Вот тогда старая леди, 
люто взревновав, с разгону пошла на Альберта. Угрожающе подняв обе руки, она 
разинула широкую пасть.
      Альберт встал. Взял ружье обеими руками. Но старый мистер тоже встал и 
пошел к ней навстречу. Уговаривающе бормоча, — утробно, как бормочут лягушки, 
он увел ее подальше. Умиротворять, с благодарностью подумал Альберт и понял: 
избавиться от похитителя ему становится все трудней: стрелять он не сможет, 
рука не поднимется.
      В тот день, о котором пойдет речь, в тот решающий день мужская половина 
семейства присутствовала при трапезе гостя. Хозяин пытался фамильярничать с 
Альбертом и сидел к нему очень близко.
      Светлоголовый, белокожий Альберт на корточках стерег закипающий кофе. 
Близко, даже слишком, мешая Альберту двигаться, тоже на корточках — он 
копировал позу человека, — большой и черный, как проекция в прошлое, как тень, 
отставшая в веках, — зверь не зверь, человек не человек.
      Альберт милостиво не допил кофе, протянул ему. Тот выхватил банку и одним 
махом опрокинул в себя остатки — в основном гущу. Вкуса либо не почувствовал, 
либо дело было в другом: в престиже. Он пиршествует вместе с ним, существом 
высшего порядка, который умеет делать яркоалый горячий цветок. Один раз старый 
мистер не выдержал и от крайней своей пытливости потрогал красный цветок — 
больно!
      Подобревший после еды и кофе, Альберт залез в рюкзак и вытащил оттуда 
банку нюхательного табака. Парень взвизгнул, а хозяин молча уставился на нее. 
Может быть, ему было обидно, что та, другая такая же — необыкновенная, яркая! — 
досталась не ему. А первое лицо здесь он. И разве не он притащил на себе это 
живое чудо?
      Альберт вынул из заднего кармана футляр, щелкнул кнопкой, вытащил нож, 
ковырнул им крышку банки. Снова, не торопясь, вложил нож в футляр — за ним 
наблюдали. Альберт обычными размеренными движениями закрыл крышку футляра, 
щелкнул кнопкой, положил нож в тот же карман. Снова сел поудобней.
      Отодвинул пальцем крышку в банке, взял щепоточку табака, поднес к одной 
ноздре, нюхнул и откинул голову, вдыхая с удовольствием. Взял еще щепоточку, 
поднес к другой ноздре, и его лицо изобразило покой.
      Хозяин повернулся к нему всем телом и смотрел просительно, да так 
выразительно, будто привык к подачкам. Альберт, держа в руках банку, протянул и 
ему: мол, примите, сударь, щепоточку табака. Угощайтесь.
      Он ожидал, что и тот возьмет пальцами вежливую щепотку — мы все меряем на 
свой аршин. Но пальцы саскватча не умели складываться щепоткой. Он с 
нетерпеливой жадностью протянул руку, с силой выхватил банку, сцапал ее — 
долгожданную награду за свое подвижничество.
      Поскорее, пока человек не передумал, саскватч опрокинул банку, всыпал 
себе в рот все содержимое. Проглотил единым духом. Вылизал банку изнутри, как