пунктуальная немецкая охрана аэродрома уходит на обед. Заучено было все: кто 
ликвидирует вахтмана, кто расчехляет моторы, кто снимет струбцинки с закрылков… 
Но самая большая ответственность ложилась, конечно, на пилота – ведь предстояло 
иметь дело с чужим самолетом сложнейшей конструкции.
      Девятаев: «Степень риска все понимали: может поднять тревогу охрана; 
может неожиданно ктонибудь появиться у самолета; машина окажется без горючего; 
не запустим моторы; могут, быстро хватившись, загородить полосу взлета; могут 
вслед послать истребители; могут возникнуть и непредвиденные осложнения. Сам я 
мысленно думал: шансы – один из ста. Но отступать мы уже не могли…»
      Настало время выбирать день. Он должен быть облачным, чтобы сразу 
скрыться от истребителей. Небезразлично, кто будет охранником. Эсэсовца план 
предусматривал ликвидировать, старикавахтмана – просто связать. А жизнь на 
острове Узедом текла прежним руслом. Часто взлетали ракеты, чаще, чем прежде, 
прорывались к базе английские самолеты. Собаковчарок из охраны забрали, их 
теперь натаскивали для борьбы с танками, но режим строгости не уменьшился. 
Провинность пленных каралась смертью, причем в лагере был популярен изощренный 
прием: обреченному оставляли «десять дней жизни». В эти дни его избивали, 
лишали пищи, охрана с ним делала что хотела. Десять дней агонии никто не 
выдерживал. К «десяти дням жизни» был приговорен земляк Девятаева татарин Федор 
Фатых.
      Михаил Петрович с горечью вспоминал: «Вернувшись однажды с работы, я 
застал его умирающим. Протянув пайку хлеба, Федор сказал: "Миша, возьми 
подкрепись. Я верю: вы улетите"». Ночью он умер. А через несколько дней 
приговор «десять дней жизни» получил и сам Девятаев. «Сдали нервы, сцепился с 
бандитом и циником по кличке Костяморяк. Комендант лагеря в моих действиях 
усмотрел "политический акт", и все услышали: "десять дней жизни!"»
      В тот же вечер приговоренного жестоко избила охрана, которой помогал и 
Костя с дружками. Друзья Девятаева сделали все, что могли: прятали его в 
прачечной, в момент построения становились так, чтобы не все удары достигали 
приговоренного, восполняли отнятые пайки хлеба… Но десять дней, конечно, он бы 
не протянул. В тот момент заговорщики решили: «Побег либо сейчас, либо никогда».

      На восьмой из десяти отпущенных смертнику Девятаеву дней летчику суждено 
было продемонстрировать свое мастерство.
      Девятаев: «Это произошло 8 февраля 1945 года. Ночью взлетали ракеты. Я не 
мог заснуть от рева и крайнего возбуждения. Рано утром до построения я сказал 
Соколову Володе, возглавлявшему аэродромную команду: "Сегодня! И где хочешь 
достань сигареты. Смертельно хочу курить". Володя снял с себя свитер и выменял 
на него у француза пять сигарет. Построение… Отбор команд. Задача Соколова: 
сделать так, чтобы в аэродромную группу попало сегодня не более десяти человек, 
чтобы среди них были все, кто посвящен в планы побега. Все удалось. Засыпали 
воронки от бомб. Охранником был эсэсовец. Обычно он требовал, чтобы в обед в 
капонире, где было затишье, для него разводили костер. Работу повели так, чтобы 
к 12 часам оказаться у нужного капонира…
      …В 12 нольноль техники от самолетов потянулись в столовую. Вот горит уже 
костер в капонире, и рыжий вахтман, поставив винтовку между колен, греет над 
огнем руки. До «нашего» "хейнкеля" двести шагов. Толкаю Володю: "Медлить 
нельзя!" А он вдруг заколебался: "Может, завтра?" Я показал кулак и крепко 
сжатые зубы.
      Решительным оказался Иван Кривоногов. Удар железякою сзади – и вахтман 
валится прямо в костер. Смотрю на ребят. Из нас только четверо знают, в чем 
дело. У шести остальных на лицах неописуемый ужас: убийство вахтмана – это 
виселица. В двух словах объясняю, в чем дело, и вижу: смертельный испуг сменяет 
решимость действовать. С этой минуты пути к прежнему у десяти человек уже не 
было – гибель или свобода. Стрелки на часах, взятых у вахтмана из кармана, 
показывали 12 часов 15 минут. Действовать! Дорога каждая секунда.
      Самый высокий Петр Кутергин надевает шинель охранника, шапочку с 
козырьком. С винтовкой он поведет «пленных» в направлении самолета. Но, не 
теряя времени, я и Володя Соколов были уже у "хейнкеля". У хвостовой двери 
ударом заранее припасенного стержня пробиваю дыру. Просовываю руку, изнутри 
открываю запор.
      Внутренность «хейнкеля» мне, привыкшему к тесной кабине истребителя, 
показалась ангаром. Сделав ребятам знак: "в самолет!", спешу забраться в кресло 
пилота. Парашютное гнездо пусто, и я сижу в нем, как тощий котенок. На лицах 
расположившихся сзади – лихорадочное напряжение: скорее!
      Владимир Соколов и Иван Кривоногов расчехляют моторы, снимают с закрылков 
струбцинки… Ключ зажигания на месте. Теперь скорее тележку с аккумуляторами. 
Подключается кабель. Стрелки сразу качнулись. Поворот ключа, движение ноги – и 
один мотор оживает. Еще минута – закрутились винты другого мотора. Прибавляется 
газ. Оба мотора ревут. С боковой стоянки «хейнкель» рулит на взлетную полосу. 
Никакой заметной тревоги на летном поле не видно – все привыкли: этот 
«хейнкель» летает много и часто. Пожалуй, только дежурный с флажками на старте 
в некотором замешательстве – о взлете ему не сообщали…
      …Точка старта. Достиг ее с громадным напряжением сил – самолетом с двумя 
винтами управлять с непривычки сложнее, чем истребителем. Но все в порядке. 
Показания главных приборов, кажется, понимаю. Газ… Самолет понесся по наклонной 
линии к морю. Полный газ… Должен быть взлет, но «хейнкель» почемуто бежит, не 
взлетая, хвост от бетона не отрывается… В последний момент почти у моря резко 
торможу и делаю разворот без надежды, что самолет уцелеет. Мрак… Подумал, что 
загорелись. Но это была только пыль. Когда она чуть улеглась, увидел круги от