не один раз, но судьба оставалась к нему благосклонной. И все же последний 
полет, когда его машину подбил вражеский самолет, оказался роковым.
      Это произошло 13 июня 1944 года, накануне наступления под Львовом. В тот 
злополучный день он сделал три боевых вылета (а их к тому моменту у него было 
более 180). Поднявшись на закате солнца в четвертый, старший лейтенант Девятаев 
увлекся неравным боем и не заметил, как из облака вынырнул «фоккевульф» (по 
другим данным – «мессершмитт»). Едва ли не в тот же миг он ощутил, как 
споткнулась его боевая машина, увидел дым и языки пламени. Покидая по приказу 
командира горящий самолет, готовый каждую минуту взорваться, летчик сильно 
ударился о хвостовой стабилизатор…
      Очнулся Девятаев в землянке летчиков, но это были не свои. Прямо перед 
собой он увидел немецкого офицера. Сначала с ним обошлись почти 
поджентльменски – перевязали рану, накормили, не тронули ордена. Но, оказалось,
 все было психологической подготовкой склонить к измене. Тот самый немецкий 
офицер предложил ему, как и остальным советским летчикам, перейти на сторону 
противника и воевать против Советского Союза. «Среди летчиков предателей не 
найдете», – таков был ответ Девятаева. После этого отношение к пленному резко 
изменилось…
      Встретив в прифронтовом лагере военнопленных таких же, как он сам, 
летчиков, Девятаев выяснил, что в плену те оказались после вынужденных посадок 
или прыжков из подбитых машин. Многие были ранены, с обожженными лицами и 
руками, в обгоревшей одежде. Но это были люди, уже видавшие Сталинград, Курскую 
дугу, освобождавшие Киев, это были летчики, познавшие вкус победы. И сломить их 
оказалось очень трудно. Всех летчиков держали от остальных пленных отдельно. И 
на запад повезли не в поезде, а в транспортных самолетах.
      Оказавшись в фашистском концлагере у города Клейнкенигсберг, Девятаев 
решил бежать во что бы то ни стало. Врач, тоже пленный, както рассказал, что 
неподалеку находился аэродром. В воскресный день, когда немецкие летчики 
отдыхают и у машин остается только охрана, можно напасть, захватить самолет. 
Трудней всего было убежать из самого лагеря, вся территория которого 
простреливалась с вышек. Ров, колючая проволока с током высокого напряжения… 
Вместе со своими проверенными друзьямилетчиками Девятаев решил делать подкоп 
прямо из барака, стоявшего на сваях, под ограду. Рыли ложками, мисками, а землю 
выносили, ровным слоем рассыпая ее под дощатым полом барака. Работали ночью, 
наблюдая в щелку за часовым. Из детских рубашек, подобранных у барака (раньше 
здесь содержались дети), нарвали ленты. Веревкой, привязанной к ноге 
«забойщика», подавали сигнал опасности. Чтобы землей не запачкать одежду и не 
выдать себя, в нору лазали нагишом. Сил хватало на пятьшесть минут. Когда цель 
была уже близка, в барак вдруг хлынули нечистоты – узники вышли не на ту трубу…
      Естественно, лагерное начальство тотчас узнало о происшедшем. Попытка 
побега из концлагеря каралась смертью, которая после изуверских истязаний 
казалась беглецам желанным освобождением от мучений. Однако агонию трех еле 
державшихся на ногах узников решили продлить. Сковав их цепью, отправили в 
лагерь Заксенхаузен, считавшийся самым страшным местом. Все, что было до этого, 
представлялось теперь всего лишь преддверием ада. Преисподней стал Заксенхаузен.
 Уделом сюда прибывших была только смерть – от истощения, от побоев, от 
страшной скученности, которую по мере прибытия новых жертв разрежал крематорий. 
Узников делили на «смертников» и «штрафников». Разницы, в принципе, никакой, но 
«смертники» к небытию стояли ближе…
      В бараке санобработки старик парикмахер поведал Девятаеву, что за подкоп 
его расстреляют. За минуту до этого разговора, прямо здесь, в санитарном бараке,
 у всех на глазах охранник лопатой убил человека за то, что тот осмелился 
закурить. Труп лежал прямо у стены. Глядя на Девятаева, парикмахер вдруг сунул 
ему в руку бирку с номером погибшего, забрав у летчика его собственный жетон. С 
того момента Михаил Девятаев стал не смертником, а штрафником по фамилии 
Никитенко, бывшим учителем из Дарницы.
      «Как выжил – не знаю, – рассказывал легендарный летчик, – в бараке 
девятьсот человек – нары в три этажа. Каждый из узников в полной власти капо, 
эсэсовцев, коменданта. Могут избить, изувечить, убить… 200 граммов хлеба, 
кружка баланды и три картофелины – вся еда на день… Работа – изнурительно 
тяжкая или одуряюще бессмысленная… Ежедневно повозка, запряженная людьми, 
увозила трупы туда, где дымила труба. И каждый думал: завтра и моя очередь. 
Забираясь ночью на нары, я размышлял: друзья летают, бьют фашистов. Матери, 
наверное, написали: "Пропал без вести". А я не пропал. Я еще жив, я еще 
поборюсь…»
      Вскоре полторы тысячи таких штрафников загнали в товарные вагоны и 
повезли на работы. Когда эшелон прибыл на место, половина узников умерла от 
истощения. Оставшимся в живых предстояла работа в другом концлагере: на 
сверхсекретной военной базе Пенемюнде, которую называли «заповедником Геринга». 
База располагалась на западной оконечности островка Узедом, затерявшегося в 
Балтийском море в 60 милях к северозападу от Штеттина и в 700 милях от Англии. 
Зловещий остров оказался местом, где под патронажем самого Гитлера трудился 
профессор Вернер фон Браун, которому позже суждено будет возглавить ракетную 
программу США. А пока он запускал своих монстров, ракеты «Фау1» и «Фау2», на 
Британские острова. Здесь же испытывали новейшие самолеты люфтваффе. Проходил, 
в частности, испытание первый реактивный самолет Ме262.
      Еще за год до описываемых событий, весной 1943 года, авиация союзников 
была способна наносить Германии незаживающие раны. В свою очередь люфтваффе 
оказались не в состоянии преодолевать воздушную оборону Британии и могли 
производить лишь булавочные уколы. Однако, следуя своему обещанию немецкому