бурными вспышками ревности. Горячая натура СуховоКобылина беспрерывно бросала 
его в новые увлечения, сильно тревожившие его подругу.
      С годами все реже становились минуты спокойствия и счастья. Один из таких 
моментов уже в конце сороковых годов запомнился писателю. В дневнике его 16 
сентября 1857 года было занесено живое воспоминание о далеком и неоцененном 
прошлом.
      «Один только раз в жизни случилось мне вдохнуть в себя эту живую, живящую 
и полевым ароматом благоухающую атмосферу. Живо и глубоко залегло в глубине 
воспоминание. Это было в 1848–1849 годах (т е. мне было или 31 или 32 года), мы 
были с Луизой в Воскресенском. Был летний день, и начался покос в Пулькове, в 
Мокром овраге. Мы поехали с нею туда в тележке. Я ходил по покосу, она пошла за 
грибами. Наступил вечер, парило в воздухе, было мягко, тепло и пахло кошеной 
травой. Мерно и тихо шуркали косы. Я начал искать ее и невдалеке между двух 
простых березовых кустов нашел ее на ковре у самовара в хлопотах, чтобы 
приготовить мне чай и добыть отличных сливок. Солнце было уже низко, прямо 
против нас. Я сел, поцеловал ее за милые хлопоты и за мысль устроить мне чай. 
По ее белокурому лицу пробежало вольное ясное выражение, которое говорит, что 
на сердце страх как хорошо. Я вдохнул в себя и воздух и тишину этой мирной 
картины и подумал – вот оно где мелькает и вьется, как вечерний туман, это 
счастье, которое иной едет искать в Москву, другой – в Петербург, третий – в 
Калифорнию. А оно вот здесь, подле нас вьется каждый вечер, когда заходит и 
восходит солнце, и вечерний пар оседает на цветы и зелень луговую».
      Но в то время СуховоКобылин недостаточно ощущал и мало ценил свое 
счастье. В конце сороковых годов он уже охладел к своей верной спутнице.
      В 1850 году СуховоКобылин начал явно тяготиться своей долголетней связью.
 Новый роман с блистательной красавицей московского высшего света торопил его 
ликвидировать затянувшиеся отношения с француженкой. Ему удалось убедить Луизу 
вернуться во Францию. Поняв всю безнадежность дальнейшей борьбы, молодая 
женщина, видимо, уступила и готовилась к отъезду. Приближавшийся разрыв она 
переживала крайне болезненно и мучительно.
      К этому времени, повидимому, относится ряд писем Симон к Кобылину, 
полных тяжелых упреков и резких обвинений, о которых писатель говорил 
впоследствии следователям: «СимонДеманш вообще отличалась живым и вспыльчивым 
характером и в выражениях своих всегда преувеличивала действительность, но 
вскоре потом, приходя в себя, примирялась с ней и просила забыть сказанные 
слова или писанные письма».
      Летом и осенью 1850 года происходили бурные сцены, тяжелые объяснения. По 
свидетельству одной из горничных Деманш Пелагеи Алексеевой, «иногда случалось, 
что она с Кобылиным чтото крупно говорила, и Кобылин, как бы с сердцем, 
хлопнет дверью и уйдет». Они все чаще ссорились. Деманш упрекала его увлечением 
Нарышкиной. По словам кучера, с которым по вечерам часто уезжала Деманш, она 
все кружилась около дома Нарышкиной, высматривая, не там ли СуховоКобылин и 
где сидит он. О любовной связи Кобылина с Нарышкиной нередко говорила ей и сама 
Деманш. Разлука, видимо, была делом решенным.
      «В 1850 году, – рассказывал о героях этой любовной драмы Феоктистов, – 
одна из любовных его интриг возбудила в ней, между прочим, сильное беспокойство.
 В это время в московском monde'е засияла новая звезда – Надежда Ивановна 
Нарышкина, урожденная Кноринг, которая многих положительно сводила с ума; 
поклонники этой женщины находили в ней прелесть, на мой же взгляд, она далеко 
не отличалась красотой: небольшого роста, рыжеватая, с неправильными чертами 
лица, она приковывала, главным образом, какоюто своеобразною грацией, 
остроумной болтовней, тою самоуверенностью и даже отвагой, которая свойственна 
так называемым "львицам". Нарышкина страстно влюбилась в Кобылина…»
      Есть основание предполагать, что эта женщина не была чужда тщеславия. 
Уехав через месяц после убийства Симон в Париж, Нарышкина сошлась с братом 
Наполеона III, герцогом Морни, бывшим одно время послом в Петербурге. Этот 
виднейший государственный деятель Второй империи был отчасти и драматургом. 
Первые чтения его водевилей происходили, по словам его биографа, в интимной 
обстановке, при закрытых дверях, у гжи Нарышкиной, урожденной баронессы 
Кноринг.
      Нарышкина, по словам биографа Морни, была начитанной, образованной, 
красивой женщиной с замечательными «ручками и ножками ребенка», весьма ценившей 
людей и дела театра. Ибо после ее сотрудничества с Морни она вышла замуж за 
одного из первых мастеров французской сцены – Александра Дюмасына. 
Французскому биографу осталось неизвестным, что в ряду поклонников Нарышкиной 
находился также один из первых мастеров русского театра.
      В то же время желание мучительно ранить соперницу было ей, видимо, весьма 
свойственно.
      Нет основания не доверять в основном рассказу СуховоКобылина, 
переданному нам Дорошевичем. Здесь имеется и такой эпизод.
      «СуховоКобылин безуспешно ухаживал в эту зиму за одной московской 
аристократкой.
      В один из вечеров у этой аристократки был бал, на котором присутствовал 
СуховоКобылин.
      Проходя мимо окна, хозяйка дома увидела при свете костров, которые горели 
по тогдашнему обыкновению для кучеров, на противоположном тротуаре кутавшуюся в 
богатую шубу женщину, пристально смотревшую на окна.
      Дама monde'а узнала в ней СимонДеманш, сплетни о безумной ревности 
которой ходили тогда по Москве.
      Ей пришла в голову женская злая мысль.