совпали: по папиной линии предки были хохлы, они из крестьян, так что в генах 
это, видимо, присутствует».
       Когда Лиза тонула в болоте, зрители плакали. А как снимали эту 
трагическую сцену?
       «Как все в старом кино, — говорит Елена Драпеко. — У нас не было 
компьютерной графики, никаких фокусов, поэтому снимали живьём. Это трюковая 
съёмка. В болоте динамитом взорвали воронку, туда стеклась жижа. Мы знали, где 
эта яма находится. Я туда прыгала и погружалась. Потом меня оттуда выуживали, 
как репку из грядки».
       Актриса Ирина Шевчук вспоминала: «А у меня была очень сложная сцена, где 
я умираю. Перед съёмкой я наслушалась врачей о том, как ведут себя люди при 
ранении в живот. И так вошла в роль, что после первого же дубля потеряла 
сознание!»
       Съёмки на болоте были трудными и с технической точки зрения. Кинокамеры 
установили на плотах, с них и снимали.
       5 октября группа вернулась в Москву. Однако к съёмкам в павильоне 
приступили только через полторы недели: Мартынов, Остроумова и Маркова с 
театром ТЮЗ отправились на гастроли в Болгарию.
       Когда все зенитчицы оказались в сборе, приступили к съёмкам эпизода в 
бане. Пять часов Ростоцкий уговаривал девчат сняться обнажёнными, но они 
отказывались, так как были воспитаны в строгости. Ростоцкий убеждал, что это 
очень нужно для фильма: «Вы же всё время в сапожищах, в гимнастёрках, с ружьями 
наперевес, и зрители забудут о том, что вы женщины, красивые, нежные, будущие 
мамы…»
       На киностудии подбирали женскую операторскую бригаду, искали 
осветителейженщин, и условие было одно: на съёмочной площадке из мужчин только 
режиссёр Ростоцкий и оператор Шумский — и то за плёнкой, огораживающей баню.
       Девушки репетировали все в купальниках, и лишь на съёмку разделись. 
Включили камеру, пустили пар, и вдруг раздался резкий звук — и в баню вбежал 
мужик в ватнике, кепке, сапожищах, с криком: «Ложись! Ложись!» Это у него 
взорвалась паросиловая установка. Он загляделся на обнажённых актрис и о своих 
обязанностях забыл…
       Сцену всётаки отсняли. На экране в ней солировала — шестнадцать 
секунд! — Ольга Остроумова.
       С банным эпизодом потом было много проблем. После первого просмотра 
картины начальство потребовало вырезать откровенную сцену. Но Ростоцкому 
какимто чудом удалось её отстоять.
       В «Зорях…» была и другая сцена, где девочкизенитчицы загорают голышом 
на брезенте. Режиссёру пришлось её убрать.
       На роль старшины Васкова режиссёр хотел пригласить известного 
исполнителя. Рассматривалась кандидатура Георгия Юматова. Потом появился 
молодой артист столичного Театра юного зрителя Андрей Мартынов. Его и утвердили 
на роль.
       Андрей Мартынов открыл в своём старшине Васкове замечательную 
человеческую глубину. «Но если бы вы видели, как начиналась с ним работа над 
„Зорями…“, — говорил Ростоцкий. — Мартынов ничего не мог. Он при такой 
„мужиковатой“ внешности крайне женственен. Он не умел ни бегать, ни стрелять, 
ни рубить дрова, ни грести, — ничего. То есть необходимых по фильму физических 
действий он совершать не мог. Изза этого он ничего не мог и играть. Но работал,
 научился коечему. И в какойто момент я почувствовал, что дело пошло».
       Писатель Борис Васильев приезжал на съёмки всего один раз. И остался 
очень недоволен. Сказал, что является поклонником спектакля Любимова, а вот с 
концепцией фильма не согласен.
       Горячий спор у Ростоцкого с Васильевым вызвала сцена смерти Риты 
Осяниной. В книге Васков говорит: «Что ж я скажу вашим детям, когда они спросят 
— за что вы наших мам погубили?» И Рита отвечала: «Мы не за БеломороБалтийский 
канал имени товарища Сталина воевали, а мы за Родину воевали». Так вот, 
Ростоцкий наотрез отказался вставлять эту фразу в фильм, потому что это взгляд 
из сегодняшнего дня: «Какой ты, Боря, смелый, батюшки мои, вдруг, значит, про 
это сказал. Но Рита Осянина, доброволка, комсомолка 42го года. Ей даже в 
голову не могло такое прийти». Борис Васильев возражал. На том и разошлись…
       Ростоцкого очень задели слова писателя Астафьева, заявившего, что в кино 
нет правды о войне, героини, когда их убивают пулями в живот, поют романс «Он 
говорил мне: будь ты моею». Это, понятно, о Жене Комельковой. «Но ведь это же 
передёрнуто, — возмущался режиссёр. — Никто её не убивает в этот момент пулями 
в живот, её ранят в ногу и она, превозмогая боль, вовсе не поёт, а выкрикивает 
слова романса, который тогда, после „Бесприданницы“ был у всех на устах, и 
увлекает за собой в лес немцев. Это вполне в характере бесшабашной героической 
Женьки. Очень обидно читать такое».
       Ростоцкий сам фронтовик, потерял на фронте ногу. Когда он картину 
монтирован, он плакал, потому что ему было девочек жалко.
       Председатель Госкино Алексей Владимирович Романов заявил Ростоцкому: 
«Неужели вы думаете, что мы когданибудь выпустим этот фильм на экран?» 
Режиссёр растерялся, не знал, в чём его обвиняют. Три месяца картина лежала без 
движения. Потом выяснилось, что необходимо внести поправки. И вдруг в один 
прекрасный день чтото переменилось, и оказалось, что «Зори…» вполне достойны 
широкого экрана.
       Более того, картину отправили на Венецианский фестиваль. Этот праздник 
кино запомнился актрисам на всю жизнь.
       На предварительном просмотре для журналистов Ростоцкий пережил ужасные