и гуманности. Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их), а
пробуждение в народе чувства человеческого достоинства".

Гоголь был до глубины души расстроен суровыми словами Белинского, а
также тем, что его книга, которую он писал с самыми лучшими намерениями,
опять всколыхнула против него волну гнева и непонимания. Даже самые близкие к 
нему по духу люди - Аксаков и Свербеев - не поняли его и увидели в
его труде только желание поучать и проповедовать. Аксаков писал Гоголю;

"Книга Ваша вредна, она распространяет ложь ваших умствований и заблуждений". 
Сурово осудило Гоголя даже русское духовенство, на поддержку которого он, может 

быть, рассчитывал прежде всего. Это всеобщее безусловное
отрицание произвело на него страшное впечатление: удар был столь неожиданным и 
жестоким, что он растерялся. "Как это вышло, что на меня рассердились все до 
единого в России, - писал он, - этого я покуда еще не могу
сам понять..."

Измученный Гоголь пережил новый духовный кризис - он начал сомневаться в самом 
интимном и святом - в своей близости к Христу и своей
любви к Богу. Он вдруг задается страшным вопросом: а что, если правы те,
кто обвиняет его в дьявольской гордости, и что он действительно пребывает
в греховном ослеплении? Стараясь стряхнуть бремя сомнений, он в начале
1848 г. совершил паломничество в Палестину: посетил Бейрут, Сидон, Тир,
Назарет и Иерусалим. Но надежда на то, что душа его воскреснет у Гроба
Господня, не оправдалась. Святые места не произвели на него никакого 
впечатления. "Мое путешествие в Палестину, - писал он, - точно было совершено 
мною затем, чтобы узреть собственными глазами, как велика черствость моего 
сердца". Он, впрочем, решил для себя не уезжать больше за
границу и жить в России, как бы тяжело это ему ни было,

И действительно, духовное возрождение его началось вскоре после того,
как он поселился в Москве и стал близко общаться с ржевским священником
Матвеем Константиновским. В беседах с ним Гоголь постепенно изживает
грех гордости, который очень беспокоил его друзей - православных священников. 
Пройдя через горнило страшных душевных сомнений, он обрел к концу жизни 
просветление и спокойствие. Переезд оказал благотворное влияние
и на его творчество - поэма, наконец, сдвинулась с мертвой точки, одна за
другой появлялись новые главы "Мертвых душ". Одновременно Гоголь работал над 
своими религиозными трактатами - "Размышления над Божествен
365

ЯИКОЛАЙ ГОГОЛЬ

ной литургией", "О любви к Богу и самовоспитании", "О душевных расположениях и 
недостатках". Вторая часть "Мертвых душ" была окончена к лету
1851 г., но Гоголь все переделывал и переписывал ее. По мнению всех, кому
он читал свое творение, вторая часть была великолепна и даже превосходила
первую. Так, например, Арнольди вспоминал, что она была гораздо ближе к
действительности, чем первая, что тут везде слышалась жизнь "как она есть",
без всяких преувеличений. Аксаков, глубоко взволнованный чтением Гоголя, писал: 

"Теперь я только убедился вполне, что Гоголь может выполнить
свою задачу, о которой так самонадеянно и дерзко, по-видимому, говорит в
первом томе... Да, много должно сгореть жизни в горниле, из которого истекает 
золото".

К сожалению, русский читатель так и не увидел этого сочинения - незадолго до 
смерти Гоголь сжег второй том "Мертвых душ". Обстоятельства, подвигнувшие его 
на 
это, навсегда останутся тайной. 26 января 1852 г. умерла
жена Хомякова, сестра покойного друга Гоголя поэта Языкова. По свидетельству 
всех, кто был в это время близок к Гоголю, смерть Хомяковой произвела
на него потрясающее впечатление. На панихиде он сказал: "Все для меня
кончено". С этого дня он стал готовиться к смерти и большую часть ночей
проводил без сна в молитве. Позже Плетнев писал: "Пропуская лишь несколько 
капель воды с красным вином, он продолжал стоять коленопреклоненным перед 
множеством поставленных перед ним образов и молился. На
все увещания он отвечал тихо и кротко: "Оставьте меня, мне хорошо". В ночь
на 12 февраля, сжигая какие-то бумаги, он бросил в печь и тетрадки, заключавшие 

в себе рукопись второго тома поэмы. Сам Гоголь объяснял это какойто страшной, 
почти сверхъестественной ошибкой. Так, доктор Тарасенков,
лечивший Гоголя, рассказывал, что после того как тетради сгорели. Гоголь
заплакал, велел позвать графа Толстого, показал ему на догорающие угли бумаг и 
сказал: "Вот это я сделал! Хотел было сжечь некоторые вещи, давно на
то приготовленные, а сжег все! Как лукавый силен... вот он к чему меня 
подвинул! 
А я было там много дельного уяснил и изложил. Это был венец моей
работы... Я думал раздать друзьям по тетрадке: пусть бы делали, что хотели.