| |
мироощущение суфиев невозможно свести к какой-то доктрине, его нельзя
постигнуть
ни с помощью бесед, ни обучением, а лишь определенным образом жизни. Аль-Газали
быстро осознал это. Мистическая практика суфизма поначалу увлекла его как еще
один возможный путь постижения Истины. Упорные занятия философией и богословием
привели его к убеждению, что далеко не все тайны мироздания можно разгадать с
помощью рассудка. Он писал: "Я изучил все, что могли дать книги. Все остальное
невозможно было постичь ни изучением, ни с помощью слов". Но если Бога
невозможно познать разумом, быть может его можно познать как-нибудь иначе? Это
соображение и привело аль-Газали к суфизму.
Как раз в те годы в его душе произошел перелом. "Еще раньше, - пишет он,-
благодаря наукам, которыми я занимался... я проникся глубокой верой во
Всевышнего Аллаха, в пророчество и судный день. Эти три основы вероисповедания
глубоко укоренились в душе моей не благодаря определенным, точным
доказательствам, но вследствие таких причин и опытов, подробности которых
передать невозможно. Мне стало ясно, что надеяться на блаженство в
потусторонней
жизни может только тот, кто ведет благочестивый образ жизни и сторонится
мирских
соблазнов, что главное во всем этом - разорвать путы, связывающие душу с
дольным
миром, покинуть обитель суеты, обратившись к обители бессмертия и устремив все
свое внимание на Всевышнего Аллаха, и что осуществления этого может добиться
лишь тот, кто отказывается от почестей и богатств, кто избегает мирских
треволнений и связей. Затем я обратил свой взор на собственное положение - и
оказалось, что я весь утопаю в мирских связях, опутавших меня со всех сторон.
Обратив же взор на деятельность свою - и на самое лучшее, что в ней было: на
чтение лекций и преподавание, - я обнаружил, что меня занимают науки не имею-
338
100 ВЕЛИКИХ ПРОРОКОВ И ВЕРОУЧИТЕЛЕЙ
щие ни значения, ни пользы для того, кто готовит себя к путешествию в
потусторонний мир... Я убедился, что стою на краю пропасти и что, если не
займусь исправлением своего положения, наверняка попаду в ад".
После долгих колебаний он решил порвать с прежней жизнью. А чтобы ему не
помешали уехать, объявил о намерении совершить паломничество в Мекку и в 1095 г.
покинул Багдад. Его отъезд походил на бегство. Для большинства современников
этот шаг остался совершенно необъяснимым. И действительно, как можно было
оставить крупнейшее столичное учебное заведение (быть может, самое блестящее в
тогдашнем мусульманском мире), где он был признан лучшим богословом,
пользовался
милостями двора и получал неплохие доходы? Для объяснения его спешного отъезда
придумывали различные причины (говорили, к примеру, что он спасался от мести
воинствующих еретиков, учение которых подверг критике). Мало кто понимал
неизбежность этого шага, продиктованного всей логикой внутреннего духовного
развития: аль-Газали жаждал постичь Истину и приблизиться к Богу, и очень
хорошо
осознавал, что дальнейшее продвижение по этому пути без крутого изменения
образа
жизни для него невозможно.
Он приехал в Сирию и прожил там около двух лет, в течение которых у него не
было
других занятий, кроме отшельнической одинокой жизни, упражнений и
подвижничества. Некоторое время он безвыходно провел в Дамасской мечети, на
минарет которой забирался на целый день, запирая за собой дверь. Кроме того, он
посещал суфийский ханегах шейха Мукаддаси. Он писал о себе: "Я отправился в
Сирию и прожил там два года. Я хотел только одного - уединиться, преодолеть
свой
эгоизм, победить страсти, попытаться очистить душу..." Находясь среди нищих
отшельников, он со смирением подметал мечеть и убирал мусор. Проведя два года в
уединенных размышлениях, он перебрался из Дамаска в Иерусалим, где также по
целым дням просиживал взаперти в часовне ас-Сахра. "После этого, - пишет аль-
Газали, - во мне возникло влечение к совершению обряда паломничества и к
подкреплению души своей посещением благих мест Мекки, Медины и гробницы
посланника Божьего (да благословит его Аллах и приветствует). И я отправился в
Хиджаз".
Возвратившись из хаджа аль-Газали, опять поселился в Сирии и вел там самую
простую, если не сказать аскетическую, жизнь. Его добровольное отшельничество
продолжалось десять лет. "В течение этих лет уединения, - пишет он, - передо
мной раскрылись вещи, которые невозможно ни перечислить, ни разобрать. Для
пользы дела я упомяну лишь вот о чем. Для меня стало совершенно достоверным,
что
теми, кто идет по пути всевышнего Аллаха, являются именно суфии, что их образ
жизни - наилучший путь и что их нравы - наичистейшие нравы..." Приняв всем
сердцем суфийские нравственные идеалы, аль-Газали вновь почувствовал тягу к
|
|
