ней, он счел долгом предупредить юного друга насчет свояченицы. Разумеется, он 
имел в виду ее коварный нрав, жестокое, холодное кокетство и бесчувственность к 

тем, кто ей поклонялся, - ничего более.

Пушкин не очень был расположен прислушиваться к советам такого рода, тем более 
что ему казалось, будто он влюблен.

Он искал с Каролиной встреч, стремился бывать там, где могла оказаться и она, 
ждал случая уединиться с ней во время морской прогулки, в театральной ложе, на 
балу. Иногда ему казалось, что он смеет рассчитывать на взаимность (кокетничая, 

Каролина давала повод к надежде). Ему даже показалось однажды, что он отмечен 
ее 
выбором. В день крещения сына графа Воронцова 11 ноября 1823 года в 
Кафедральном 
Преображенском соборе она опустила пальцы в купель, а затем, в шутку коснулась 
ими его лба, словно обращая в свою веру.

Воистину он готов был сменить веру, если бы это помогло завоевать сердце 
обольстительной польки. В другой раз он почти уверовал в свою близкую победу во 

время чтения романа, когда они вдвоем упивались "Адольфом". Она

уже тогда казалась ему Элеонорой, походившей на героиню Бенжамена Кон-стана не 
только пленительной красотой, но и своей бурной жизнью, исполненной порывов и 
страсти.
Через несколько лет он признался ей, что испытал всю ее власть над собой, более 

того, обязан ей тем, что "познал все содрогания и муки любви". Да и по сей день 

испытывает перед ней боязнь, которую не может преодолеть.
Не сумев растопить ее холодность, так ничего тогда в Одессе и не добившись, он 
отступил, смирившись с неуспехом и неутоленным чувством. ...И вот Пушкин вновь 
встретился с Каролиной Собаньской. Старая болезнь пронзила сердце. Ему 
показалось, что все время с того дня, когда впервые увидел ее, он был верен 
былому чувству. Лихорадочно набросал он одно за другим два послания к ней. Но 
так и не решился их отправить. Поэт доверил сокровенное листу бумаги (" мне 
легче писать вам, чем говорить"). Перед нами в них предстает Пушкин, 
поклоняющийся Гимероту - богу страстной любви, сгорающей от охватившего его 
чувства.
В свой петербургский салон (где, кстати сказать, бывал фон Фок) Каролина 
привлекала таких поклонников, как Пушкин и Мицкевич, отнюдь не из-за честолюбия,
 
а преследуя совсем иные цели - политического сыска. Как и в Одессе, ее 
столичный 
салон был своего рода полицейской западней, ловушкой. Поэтому и вела игру с 
Пушкиным, как когда-то с Яблоновским и Мицкевичем, распаляя его нетерпение и 
тем 
самым удерживая подле себя, чтобы облегчить задачу наблюдения за ним.
Однако страх разоблачения преследовал ее И все же нашелся человек, который 
приподнял завесу над неприглядной, позорной стороной ее жизни. В своих записках 

Ф.Ф. Вигель заявил, что Собаньская была у Витта вроде секретаря и писала за 
него 
тайные доносы, а "потом из барышей поступила она в число жандармских агентов". 
Это свидетельство мемуариста. И как признавал он сам, преступления, совершенные 

ею, так и не были доказаны.
Нельзя ли подтвердить эти обвинения каким-либо документом, свидетельствующим 
против Собаньской?
Надобность в услугах Собаньской отпала. Она вернулась в распоряжение Витта, а 
Пушкину лицемерный Бенкендорф заявил: никогда никакой полиции не давалось 
распоряжения иметь за ним надзор.
Когда до Каролины дошли слухи о том, что Пушкин обвенчался, злая усмешка 
скривила ее губы. С досадой подумалось, что лишь у нее ничего не меняется. 
Надежды на то, что Витт наконец овдовеет, мало. Хотя и больная, его жена 
Юзефина 
может протянуть еще не один год. Значит, все останется по-прежнему. Поздно 
сворачивать с наезженной колеи. Придется тащиться пристяжной в упряжке Витта.
Для него главное - слава отечества и государя. Значит, и ей надо быть полезной 
им. Так рассуждала она и тем усерднее выполняла свои обязанности.. Одно из ее 
донесений Бенкендорфу, посланное из Одессы, перехватили повстанцы Подолии. (В 
ноябре 1830 года началось восстание в Королевстве Польском, охватившее также 
некоторые другие прилегавшие районы, в том числе Правобережную Украину.)
Содержание этого письма шефу жандармов нам неизвестно. Но, видимо, это был 
очередной донос, поскольку, по ее собственным словам, оно вселило в сердца всех,
 
ознакомившихся с ним, "ненависть и месть".
В эти тревожные дни, когда восстание распространилось на Волынь, По-