ловкого, нежели все известные герои этого рода в романах Купера".

Этот Бошняк, продолжал Мицкевич, всюду сопровождал своего хозяина графа Витта 
под видом натуралиста, сумел втереться в разные тайные общества и собрал 
секретные сведения о заговоре декабристов.

Что касается Собаньской, то тут Мицкевич абсолютно ничего не подозревал. И хотя 

о деятельности Витта догадывался, он был далек от того, чтобы связывать в одно 
его личные отношения с Собаньской и дела службы.

Точно так же Пушкин на протяжении почти десяти лет, в течение которых общался с 

Собаньской, ни разу ничего не заподозрил. Нигде ни намеком не обмолвился он 
насчет нее критически. Не случайно, надо думать, возник "Собаньский, шляхтич 
вольный" в "Борисе Годунове", а в набросках предисловия к этой трагедии, где 
польская тема одна из ведущих, русский поэт вспоминает "о кузине г-жи 
Любомирской", то есть о Каролине (как известно, слово "кузина" по-французски 
может означать не только двоюродную сестру, но и вообще родную близкую 
родственницу).

Мицкевич все последующие годы относился к Каролине Собаньской хотя и сдержанно, 

но вполне уважительно, не однажды встречался с ней и в Риме, и в Париже.

Но может быть, у Мицкевича вообще не было причин подозревать Собань-скую? И 
тогда, в Одессе, Каролина отказалась от своей двойственной роли в отношениях с 
ним? Вопреки заданию шефа она лишь делала вид, что наблюдает за поэтом. В 
отчетах же выставляла его в благоприятном свете, как бы оберегая от опасного 
генерала.

И все же не может быть, чтобы "рожденная без сердца" Каролина уступи-ла чувству,
 
поддалась увлечению. Сожительница и помощница Витта легко переступала через 
свои 
личные привязанности и, когда надо было, не заду-мываясь предавала друзей и 
знакомых. Ее рука не дрогнула, и она спокойно написала донос на своего молодого 

любовника Антония Яблоновского, когда в начале 1825 года выведала у него важные 

сведения о переговорах между польскими и русскими конспираторами.

КАРОЛИНА СОБАНЬСКАЯ

359

И таких, как Яблоновский, на ее счету, можно думать, было немало. Так что ни о 
какой загадочной снисходительности Собаньской к Мицкевичу речи идти не должно. 
Можно лишь говорить об умении и ловкости Каролины, не брезговавшей никакими 
средствами в своей агентурной работе.

Красоты Тавриды сменились в Одессе осенними дождями. Наступила унылая пора.

По-прежнему Мицкевич виделся с Каролиной. Однако теперь встречался с ней чаще 
всего лишь в свете, на вечерах и в театре, за столом у И.С. Ризнича на 
Херсонской улице, где будущий зять Каролины устраивал пышные обеды, чтобы 
угодить ей, и где она уже тогда распоряжалась, словно у себя в гостиной. Точно 
так же она вела себя и в доме Витта во время приемов.

После путешествия в Крым чувство самосохранения инстинктивно удерживало 
Мицкевича на расстоянии от "одесской Клеопатры", помогая освободиться от 
гнетущих ее чар.

Перед тем, как покинуть Одессу и отправиться к новому месту службы в Москву, 
поэт пишет "Размышления в день отъезда". Он говорит о горестях, перенесенных в 
чужом городе, где, "лживый свет познав", он жил одиноким, опальным странником, 
теперь уезжающим без напутствий счастья. Как бы ободряя себя, он восклицает:

Летим же - ведь крылья целы для полета.' Летим, не снижаясь, - все к новым 
высотам!

Словно по ветру, почтовые несли его на север. Через месяц, за два дня до 14 
декабря, он прибыл в первопрестольную, где ему надлежало служить в канцелярии 
генерал-губернатора.

Вскоре по городу поползли слухи, что по ночам идут аресты, хватают и вывозят в 
Петербург причастных к тем, кто вышел в декабре на Сенатскую площадь. Пришло 
известие, что взяты многие его русские друзья. Со дня на день ждал ареста и он. 

Неожиданно пахнуло ледяным сибирским холодом. "Что-то творится в Одессе? -