| |
предварительно бумаги, свидетельствовавшие о том, что он следует на Кавказ по
делам государственной важности.
Это повторялось в Тамбове, Воронеже и других городах, лежавших на пути молодого
человека в мундире поручика лейб-гвардии конного полка. Вид подобного мундира
вызывал в те дни у восторженных провинциальных дам необычайный прилив
патриотических чувств, многим внушал особое расположение к его обладателю, ибо
шел 1812 год.
Прибыв в Георгиевск - тогдашний административный центр Кавказа, - молодой
человек назвался Соковниным, адъютантом министра полиции Российской империи
генерала А.Д. Балашева. Он предъявил местным властям составленные по всей форме
документы, где говорилось, что податель сего уполномочен царем и правительством
набрать для войны с Наполеоном ополчение из кавказских горцев.
В Георгиевске постоянно в честь столичного гостя устраивались балы и обеды,
каждый чиновник непременно хотел засвидетельствовать ему нижайшее почтение,
полагая втайне, что это может способствовать дальнейшей карьере. Вице-
губернатор, загипнотизированный прочитанным предписанием оказывать всемерное
содействие Соковнину, едва тот потребовал, без малейших колебаний распорядился
в
обход установленных правил выдать ему из казенной палаты десять тысяч рублей,
необходимых якобы для обмундирования будущего войска.
С подлинным энтузиазмом взялся помочь юному адъютанту министра полиции генерал-
майор С. А. Портнягин, олицетворявший собою на Кавказе военную власть. Он лично
сопровождал Соковнина в поездке по крепостям Кавказской линии, учинял смотры,
рассылал воззвания.
Одним словом, все шло как нельзя лучше. Энергичный Соковнин, окруженный лестным
вниманием, развернул бурную деятельность, направленную на "спасение отечества".
Единственное, что помешало ему довести до конца эту "благородную миссию", -
нетерпеливое желание местных властей как можно скорее уведомить Петербург о
своем служебном рвении.
В адрес военного министра, министра полиции и министра финансов полетели
соответствующие рапорты. Узнав об этом, предприимчивый адъютант министра
полиции
явился к георгиевскому почтмейстеру и потребовал, помахивая неким "секретным"
листком бумаги, чтобы ему, Соковнину, в обязательном порядке выдавалась для
просмотра вся официальная корреспонденция - как отправляемая в столицу, так и
поступающая оттуда.
Таким образом ему удалось перехватить наиболее компрометировавшие его донесения.
Не довольствуясь этим, Соковнин попросил у чрезвычайно благоволившего к нему
генерала Портнягина выделить специального офицера, с которым он поспешил
отправить собственные рапорты на имя министра полиции А.Д. Балашева и на имя
министра финансов Д.А. Гурьева. Он писал, что заслуживает снисхождения, так как
преступил законы не из корыстных побуждений, а из желания помочь родине в
тяжелую минуту. При этом он ссылался на пример Жанны Д'Арк, Минина и Пожарского,
скромно умалчивая о том, что его "предшественники" не пользовались подложными
векселями.
Беспримерная наглость Соковнина и грандиозные масштабы его аферы поразили даже
видавших виды государственных мужей. Дело дошло до комитета министров, получило
такую огласку, что об этой истории дали знать находившемуся в действующей армии
Александру I. Оправившись от первого потрясения, в Петербурге забили тревогу. В
феврале 1813 года мнимый Соковнин был арестован.
На допросах ловкий самозванец заявил вначале, что его настоящая фамилия
Всеволожский, затем последовало новое признание: он-де князь Голицын, один из
отпрысков знатного рода.
Медокса продержали в крепостях - сначала в Петропавловской, затем
Шлиссельбургской и снова в Петропавловской - ни много ни мало четырнадцать лет.
Только смерть Александра I помогла ему выйти на свободу. В 1827 году новый
император Николай I удовлетворил ходатайство Медокса о помиловании и разрешил
ему поселиться в Вятке под надзором полиции.
Находясь в Шлиссельбургской крепости, Медокс общался там в 1826 году со многими
декабристами, ожидавшими решения своей участи. О Медоксе упоминает, например,
лицейский товарищ Пушкина декабрист И.И. Пущин в одном из писем 1827 года: "Еще
|
|
