и главный предводитель конфедератов - так называли польских дворян, восставших 
против Станислава Понятовского, ставленника Екатерины II, - предпочел 
поселиться 
в Мангейме. За ним последовала большая часть его сторонников. Они не скрывали 
своего стремления - при первой же возможности вновь выступить с оружием в руках 

против Станислава. Доманско-му больше, чем кому бы то ни было, не терпелось 
сразиться за независимость Польши. При нем состоял Йозеф Рихтер, некогда 
служивший графу Огинс-кому в Париже. Огинский "уступил" его княжне Волдомир. 
Так 
Рихтер рассказал Михаилу Доманскому, своему новому хозяину, о княжне, о ее 
"причудах, красоте и обаянии". И Доманский, питавший слабость к красивым 
женщинам, влюбился в нее без памяти. Ради нее он бросился в омут сумасшедшей 
политической авантюры. Но после того как в жизни княжны появился Доманский, ее 
поведение резко изменилось.
До сих пор она вела себя как отъявленная авантюристка. Теперь же она и вправду 
возомнила себя претенденткой на престол. Такая перемена произошла с ней не 
случайно. Польские эмигранты хорошо понимали: единственное, что могло спасти 
Польшу, - это отстранение Екатерины от власти.
Княжна участвовала во всех сборищах польских эмигрантов. Тогда-то князь 
Радзивилл, которому Доманский поведал о "явлении" княжны, написал: "Сударыня, я 

рассматриваю предприятие, задуманное вашим высочеством, как некое чудо, 
дарованное самим Провидением, которое, желая уберечь нашу многострадальную 
отчизну от гибели, посылает ей столь великую героиню".
Элеонора сообщила князю Лимбургу, что намерена покинуть Германию, потому что ее 

ожидают в Венеции. Она была с ним нежна, но во всем, что касалось ее амбиций, 
держалась твердо и решительно. Как-то она показала ему письмо, полученное якобы 

от сподвижницы Радзивилла, где было написано, что Людовик XV одобряет ее 
намерение отправиться в Константинополь и заявить о своих правах на российский 
престол. К тому же в Венеции ее уже ждал Радзивилл. Князь Лимбург поклялся, что 

будет любить "Элеонору" до конца своих дней, и, снарядив для нее величественный 

кортеж - на что ушли немалые деньги, - проводил ее до Де-Пона. Больше того, он 
даже признал за нею право, в случае своей безвременной кончины, взять титул 
княжны Лимбург-Штирумской и закрепил это на бумаге.
Так что княжна, прибыв 13 мая 1774 года в Венецию, уже представлялась как 
графиня Пиннебергская - так называлось одно из поместий князя Лимбурга.
Графиня в гондоле'поднялась вверх по Большому каналу. Ее встретил сам Радзивилл 

- он нижайше поклонился новоявленной русской императрице. Гондола доставила 
княжну в ее резиденцию. Но не на какой-нибудь постоялый двор, в гостиницу или 
частный дом, а прямиком в особняк французского посольства. Документы 
свидетельствуют о том, что Версаль почти признал новоявленную дочь Елизаветы. 
Еще бы - ведь Огинский был там своим чело-
220

100 ВЕЛИКИХ АВАНТЮРИСТОВ

веком. Став при Людовике регеопа §га1а, он сумел пробудить во французском 
монархе сочувствие к судьбе Польши. Кроме того, королевские дипломаты ошибочно 
полагали, будто власть Екатерины II была непрочной. Но действительно ли 
министры 
Людовика верили в права Елизаветы? Или же тут был политический расчет? К 
сожалению, ответить на этот вопрос однозначно нелегко.

Претендентка уведомила Лимбурга, что Франция отозвалась одобрительно о ее 
намерении поехать с Радзивиллом из Венеции в Стамбул, чтобы оттуда объявить 
Европе свои права на русскую корону и, после нового восстания в Польше и 
обострения турецкой войны, свергнуть с трона Екатерину II. Это было в мае 1774 
года. В воображении князя предстала лига с ним, Огинским и с виленским воеводой 

во главе, "под наблюдением Бетти", которая очень скоро должна была свести счеты 

с императрицей.

9 мая она написала Огинскому письмо, в котором просила его прибыть в Венецию, 
чтобы принять участие вместе с нею и князем Радзивиллом в путешествии на Босфор.


Между тем графиня Пиннебергская, надежно обосновавшись во французском 
посольстве, начала устраивать приемы. А лицезреть ее спешили многие и главным 
образом - обитатели французской колонии. Посетителей она принимала со всеми 
церемониями придворного этикета, как и подобает настоящей императрице. 
Радзивилл 
с Михаилом Доманским у нее буквально дневали и ночевали. К ней наведывались 
английские купцы и аристократы. Итальянцы, однако, тоже не оставались в стороне.