— За.

— Фогарти?

— За.

Олдермен Тирнен (ему явно не по себе). Ну вот — теперь Фогарти.

— Хвранек?

— За.

Олдермен Тирнен. И Хвранек!

Олдермен Кэриген (о своих малодушных коллегах). Душа в пятки и хвосты поджали!

Ровно через восемьдесят секунд голосование было закончено. Каупервуд потерпел 
поражение сорока одним голосом против двадцати пяти. Теперь уже было ясно, что 
проект его полностью провалился.



62. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ

Случалось ли вам видеть человека, удрученного постигшей его тяжелой неудачей? 
Потухший взор, душа в изнеможении, скованная ледяным дыханием беды. В десять 
тридцать того памятного вечера Каупервуд, сидя один в библиотеке своего дома на 
Мичиган авеню, вынужден был взглянуть правде в глаза и признать, что потерпел 
поражение. Слишком много было поставлено на карту. И теперь уже не стоило 
говорить себе, что можно выждать, пока утихнет буря, и через неделю-другую 
явиться в муниципальный совет с новым, видоизмененным проектом концессии. 
Каупервуд не нуждался в самоутешениях такого рода. Он бился долго и отчаянно, 
пуская в ход все средства, все ухищрения своего изворотливого ума. Целую неделю,
 день за днем, проводил он в одной из зал ратуши, где шли заседания комитета. 
Невелико утешение знать, что путем бесконечных тяжб, кассаций, апелляций, 
пересмотров постановлений и прочих кляуз можно затянуть это дело на годы, 
сделать его добычей законников и проклятьем города, создать такую путаницу и 
неразбериху, что ее безуспешно все еще будут пытаться распутать, когда и он и 
его недруги давно истлеют в могилах. Последняя схватка назревала медленно и 
долго, он готовился к ней годами и с великим тщанием. Одержав такую победу, его 
враги воспрянут духом. Все его пособники из муниципалитета — напористые, алчные,
 закаленные борцы (ведь он подбирал их, словно римский император свою личную 
охрану, из наиболее оголтелых, наглых и таких же решительных, как он сам) — не 
выстояли в последнем бою, дрогнули и сдались. Как укрепить их ослабевший дух 
для новой схватки, как дать им силы выдержать гнев и ярость населения, 
познавшего, как достигается победа? Другим надлежит теперь вмешаться в это дело 
— Хэкелмайеру, Фишелу, кому-нибудь из числа могущественной шестерки восточных 
финансистов, — вмешаться и усмирить разбушевавшуюся стихию, ярость которой 
пробудил он, Каупервуд. Сам же он устал; Чикаго ему опостылел! Опостылела и эта 
нескончаемая борьба. Он даже дал себе слово: если его дело выгорит, никогда не 
пускаться впредь в столь рискованные авантюры, требующие слишком большой 
затраты сил. К чему? При его богатстве в этом нет никакой нужды. Кроме того, 
несмотря на всю свою неукротимую энергию, Каупервуд чувствовал, что начинает 
сдавать.

После разрыва с Эйлин он был совсем одинок — из его жизни ушли все, кого 
связывали с ним воспоминания молодости. Прелестная Беренис — венец всех его 
желаний — продолжала его чуждаться. Правда, за последние дни она как будто 
стала выказывать ему чуть-чуть больше сердечности, но что было тому причиной? 
Снисходительное сочувствие, быть может? Или признательность? Едва ли другие 
более нежные чувства могли пробудиться в ней, с горечью думал Каупервуд. 
Заглядывая в будущее, он мрачно говорил себе, что должен бороться, бороться до 
конца, что бы ни случилось, а потом…

Так он сидел в одиночестве своей огромной библиотеки, и только звонки телефона 
нарушали время от времени безрадостное течение его дум. Но вот кто-то позвонил 
у парадного входа, и слуга, подавая Каупервуду визитную карточку, доложил, что 
какая-то молодая особа ожидает его внизу и не сомневается, что будет немедленно 
принята. Каупервуд взглянул на карточку, вскочил и бросился вниз по лестнице, 
спеша к той, что была ему сейчас нужнее всех на свете.


Трудно бывает порой проследить весь сложный и запутанный ход тончайших, едва 
уловимых перемен, которые постепенно совершаются в сознании человека и приводят 
его в конце концов к душевному компромиссу. Когда Беренис Флеминг впервые 
увидела Каупервуда, она сразу почувствовала исходящую от него силу и поняла, 
что имеет дело с личностью незаурядной. С тех пор мало-помалу ему удалось 
привить ей взгляды довольно рискованные и опасные с точки зрения тех 
условностей, в которых она была воспитана, — стремление к свободе поступков и