Начиная с этого дня на улицах Чикаго стали появляться толпы людей; демонстрации,
 организованные клубами, проходили по всем избирательным округам — как в самых 
глухих уголках города, так и в центральных кварталах. Эти зловещие процессии, 
вызванные к жизни яростными призывами мэра, составлялись из рядовых незаметных 
людей — служащих, рабочих, мелких лавочников, а также всевозможных поборников 
религии и морали, независимо от рода их занятий. По вечерам, покончив с 
дневными трудами, они маршировали по улицам взад и вперед или собирались в 
дешевых кабаках и своих партийных клубах и готовились… К чему? К тому, чтобы 
вечером в роковой понедельник, когда в муниципальном совете будет решаться 
судьба проекта Каупервуда, явиться к ратуше и потребовать от погрязших в пороке 
законников исполнения воли народа. Каупервуд, направляясь как-то утром в 
контору, сел в вагон своей надземной железной дороги и увидел там солидных, 
степенных горожан; они чинно сидели на скамейках с газетами в руках, а на 
отворотах их пиджаков красовались странного вида значки: одни в форме виселицы 
с болтающейся петлей, другие в виде вопросительного знака, обвитого надписью: 
«Дашь ли ты себя обворовать?» Почтенные граждане даже не подозревали, что тот, 
кого они так страшились и ненавидели, находится сейчас рядом с ними. На заборах,
 тумбах для расклейки афиш и на глухих стенах домов бросались в глаза огромные 
плакаты:

УОЛДЕН Х.ЛЬЮКАС против ВЗЯТОЧНИКОВ!

Каждый гражданин города Чикаго должен СЕГОДНЯ, В ПОНЕДЕЛЬНИК, 12 ДЕКАБРЯ, 
прийти вечером в ратушу и приходить туда каждый понедельник до тех пор, пока не 
решится вопрос о городских железнодорожных концессиях.

Мы должны отстоять интересы города и защитить его от ГРАБИТЕЛЕЙ.

ГРАЖДАНЕ, ПРОБУДИТЕСЬ И ПОКОНЧИТЕ СО ВЗЯТОЧНИКАМИ!

Крикливые газетные заголовки призывали к тому же; в церквах, клубах и других 
общественных местах произносились зажигательные речи. Люди, казалось, были 
опьянены яростным неистовством борьбы. Нет, они не подчинятся этому титану, 
который вознамерился посягнуть на их права, не позволят этому дракону, 
залетевшему к ним из Восточных штатов, пожрать город. Он либо честно заплатит 
городу дань, либо будет изгнан из его пределов. Пусть и не мечтает о концессии 
на пятьдесят лет. Закон Мирса должен быть отменен, и Каупервуд должен явиться в 
муниципалитет как скромный и честный проситель. Ни один олдермен, получивший от 
него хотя бы доллар, не может считать свою жизнь в безопасности.

Нужно было обладать солидным запасом храбрости, чтобы противостоять таким 
угрозам. Олдермены не были героями. На заседаниях комитета Каупервуд, имевший 
туда свободный доступ, пускал в ход все свое красноречие, стараясь доказать 
справедливость своих притязаний. Он готов платить, так как знает, что голоса в 
муниципалитете продаются, но тем не менее олдермены ведь только выполняют свой 
долг. Несокрушимая наглость и хладнокровие Каупервуда вливали бодрость в его 
приспешников, а мысль о тридцати тысячах долларов была надежным щитом, 
способным выдержать самые грозные удары. Тем не менее многие олдермены 
меланхолически задавали себе вопрос: что же будут они делать после того, как 
продадут интересы своих избирателей?

И вот настал понедельник, день решительной схватки. Вообразите себе высокое 
тяжеловесное здание из черного гранита, архитектурой своей отдаленно 
напоминающее постройки древнего Египта; сооружение его стоило миллионы долларов,
 и оно служит одновременно городской ратушей и местом заседаний окружного суда. 
В тот знаменательный вечер все четыре улицы, на которые выходит это здание, 
были запружены толпами народа. В их глазах Каупервуд стал уже личностью 
легендарной: это был не человек, а демон, с каменным сердцем, сказочным 
богатством и преступными замыслами. Именно в тот вечер «Кроникл», хорошо 
рассчитав день и час, заполнил целую полосу весьма детальным, хотя и несколько 
преувеличенным описанием нью-йоркского дворца Каупервуда. Ничего здесь не было 
забыто — ни чудеса зимнего сада с его орхидеями, ни бело-розовая комната с ее 
немеркнущей зарей, ни бассейны из розового и голубого алебастра, ни мраморные 
статуи и фризы. Среди всей этой роскоши и неги, среди своих книг и редчайших 
сокровищ, на пышном ложе, устроенном наподобие качелей, важно восседал Фрэнк 
Алджернон Каупервуд. Далее следовали туманные намеки, из которых можно было 
заключить, что в часы отдохновения одалиски услаждают его плясками и 
развлечениями, о которых лучше даже не упоминать.

А в зале заседаний ратуши собралась в это время такая стая хищных, голодных и 
наглых волков, какая вряд ли когда-нибудь собиралась вместе. Зал был просторный,
 освещавшийся высокими окнами в южной стене и тяжелой довольно вычурной 
бронзовой люстрой, спускавшейся с потолка; шестьдесят шесть скамей, занимаемых 
олдерменами, располагались полукругом в несколько рядов; отполированные до 
блеска черные дубовые скамьи были украшены затейливой резьбой, а на 
голубовато-серых стенах сверкали золотые арабески, придавая всему, что 
происходило в зале, оттенок пышности и величия. Над креслом председателя висел 
громадный, написанный масляными красками портрет бывшего мэра — прескверно