трансконтинентальных железнодорожных компаний, международных банкирских домов и 
прочих крупнейших предприятий страны, были потрясены: как могли газеты и все 
эти противники Каупервуда в Чикаго так зарваться? Где же уважение к капиталу? 
Неужели они там не знают, что долгосрочные концессии — основа основ 
капиталистического процветания? Если не положить этому конец, идеи, которые 
стали проповедовать в Чикаго, получат распространение и в других городах. 
Америка, того и гляди, станет страной антикапиталистической, социалистической. 
Чего доброго, они еще всерьез задумают все передать народу — и что тогда?

— Все они там, в Чикаго, ведут себя в высшей степени глупо, — заметил однажды 
мистер Хэкелмайер мистеру Фишелу, представителю банкирского дома «Фишел, Стоун 
и Симонс». — Не вижу, чем мистер Каупервуд отличается от прочих 
предпринимателей. Мне кажется, он человек положительный и энергичный. Все его 
предприятия приносят доход. Лучшего помещения для капитала, чем Северная и 
Западная компании чикагских городских железных дорог, и не сыщешь. Я так 
полагаю, что следовало бы слить все чикагские городские железные дороги в одну 
компанию и во главе ее поставить мистера Каупервуда. Он сумеет удовлетворить 
вкладчиков. Как видно, он знает толк в городском железнодорожном транспорте.

— Представьте себе, что я и сам уже об этом думал, — ответил мистер Фишел, 
такой же седой и важный, как Хэкелмайер; он, по-видимому, вполне разделял его 
точку зрения. — Надо положить конец этой грызне. Она чрезвычайно вредит деловым 
операциям! Чрезвычайно! Стоит этой бессмыслице распространиться — я имею в виду 
их трескотню насчет национализации и прочего, — и попробуйте тогда заткнуть 
крикунам глотку. И сейчас уже дело зашло слишком далеко.

Мистер Фишел был плотный и круглый — совсем как мистер Хэкелмайер, только 
уменьшенный до миниатюрных размеров. Порой казалось, что это даже не человек, а 
ходячая математическая формула и под его черепной коробкой находят себе место 
лишь финансовые комбинации и уравнения второй, третьей и четвертой степени.

И вот дела принимают совершенно новый оборот. Воспаление легких внезапно сводит 
в могилу мистера Тимоти Арнила, а все его акции Южных дорог переходят по 
наследству к его старшему сыну — Эдварду Арнилу. Мистер Фишел и мистер 
Хэкелмайер сначала через своих доверенных лиц, а затем и лично приступают к 
мистеру Мэррилу с целью склонить его на сторону мистера Каупервуда. Речь ведь 
идет прежде всего о прибылях, говорят они, о том, что чикагские городские 
железные дороги под благотворным руководством мистера Каупервуда приносят куда 
больше дохода, чем под эгидой мистера Шрайхарта. А кроме того, мистер Фишел 
желает обуздать социалистических смутьянов. Того же желает теперь и мистер 
Мэррил. Вслед за тем мистер Хэкелмайер берет в работу мистера Эдварда Арнила, 
который пока еще не так силен, как был его отец, но которому страстно хочется 
достигнуть такого же могущества. Тут выясняется, — как это ни странно, — что 
мистер Эдвард Арнил в какой-то мере считает себя даже поклонником мистера 
Каупервуда и уж во всяком случае не видит никакой пользы в той политике, 
которая может привести только к муниципализации городских железных дорог. 
Теперь мистер Мэррил, по просьбе мистера Фишела, приступает к мистеру Хэнду.

— Нет, нет и нет! — заявляет мистер Хэнд. — Никогда!

Тогда за мистера Хэнда берется сам мистер Хэкелмайер.

— Нет, нет и нет! Никогда! К черту вашего Каупервуда!

Но тут на сцену выступает мистер Морган Фрэнкхаузер — еще один агент господ 
Хэкелмайера и Фишела и компаньон мистера Хэнда по прокладке городских железных 
дорог в городах Миннеаполисе и Сент-Пауле, предприятии, оцениваемом в семь 
миллионов долларов. Почему мистер Хэнд упорствует? Разве не возмутительно из 
побуждений личной мести будоражить народ, укоренять в умах идею муниципализации 
и доставлять столько беспокойства всем крупным капиталистам? Почему бы мистеру 
Хэнду не уступить мистеру Фрэнкхаузеру своей доли в чикагских городских 
железных дорогах в обмен на «Питсбургские городские железнодорожные», акция за 
акцию, а потом воевать с Каупервудом, сколько его душе угодно?

Мистер Хэнд поражен, озадачен; он почесывает шарообразную голову, ударяет 
увесистым кулаком по столу.

— Никогда, черт побери! — восклицает он. — Никогда, пусть я лучше сдохну!

И… уступает. «Странные штуки выкидывает иной раз жизнь! — думает он, недоуменно 
глядя в одну точку. — Кто бы только мог подумать!»

— Шрайхарт никогда на это не пойдет, — говорит он Фрэнкхаузеру. — Умрет, а не 
согласится. А бедный, старый Тимоти! Будь он жив, он бы тоже нипочем не 
согласился.

— Ах, оставьте вы Шрайхарта в покое, ради бога! — молит мистер Фрэнкхаузер, 
вылощенный господин, одетый на западноевропейский манер. — Хватит у меня хлопот 
и без него!