— был довольно сложным путем, через юридическую комиссию, внесен на 
рассмотрение законодательного собрания, и оно все же его приняло, а губернатор 
Арчер после тяжких раздумий и колебаний подписал его. Человек ограниченный и 
недалекий, он не в состоянии был оценить силу общественного негодования и все 
последствия своего поступка. Кроме того, за его плечом стоял Каупервуд; он 
смеялся своим врагам в глаза, его стальной взор сверкал торжеством, словно 
приветствуя уже одержанную победу, и вселял в губернатора уверенность, что всем 
этим газетным крикунам скоро придется поджать хвост.

И еще одна подробность: Каупервуд пообещал губернатору сделать его — после 
принятия законопроекта — человеком богатым и независимым с помощью солидной 
мзды в пятьсот тысяч долларов.



59. КАПИТАЛ И ПРАВА НАРОДА

Сколько интриг, коварства, заговоров, газетных истерик наблюдал Чикаго в период 
между 5 июня 1897 года, когда законодательное собрание приняло законопроект 
Мирса, названный так по имени храбреца, отважившегося внести его на 
рассмотрение, и декабрем того же года, когда законопроект был представлен 
чикагскому муниципальному совету! Хотя общественное мнение было сильно 
восстановлено против Каупервуда, в местных коммерческих кругах все же нашлось 
немало спокойных, уравновешенных людей, которые не видели причин относиться к 
нему предвзято. Ведь и они были дельцами. Принадлежащие Каупервуду линии 
городских железных дорог проходили мимо их домов или предприятий. Чем, 
собственно, эти линии так уж сильно отличаются от прочих? Так думали те, кто в 
откровенном стяжательстве Каупервуда видел оправдание собственному практицизму 
и не боялся в этом признаться. Но против них сомкнутым строем стояли моралисты 
— бедные, неразумные подпевалы, умеющие только повторять то, о чем трубит молва,
 люди, подобные несомой ветром пыли. А помимо них были еще анархисты, 
социалисты, сторонники единого налога и поборники национализации. Наконец были 
просто бедняки, и для них Каупервуд с его баснословным богатством, с его 
коллекцией картин и сказочным нью-йоркским дворцом, о котором шли самые 
фантастические россказни, являл собой живой пример жестокого и бездушного 
эксплуататора. А время было такое, когда по Америке все шире и шире разносилась 
весть о том, что назревают большие политические и экономические перемены, что 
железной тирании капиталистических магнатов должна прийти на смену жизнь более 
свободная, более счастливая и обеспеченная для простого человека. Уже слышались 
голоса, ратовавшие за введение в Америке восьмичасового рабочего дня и 
национализацию предприятий общественного пользования. А тут могущественная 
трамвайная компания, обслуживающая полтора миллиона жителей, опутала своей 
сетью чуть ли не все улицы города и заставляла платить ей дань тех самых 
простых, небогатых горожан, без которых не было бы ни улиц, ни трамвая, и 
выкачивала из населения таким путем от шестнадцати до восемнадцати миллионов 
долларов в год. И при таких колоссальных доходах, кричали газеты, — 
обслуживание из рук вон плохое, вагоны, того гляди, развалятся, в часы наплыва 
давка, сесть негде, сделал пересадку — опять плати, а город не получает от этих 
неслыханных барышей ни цента! Скромные труженики, читая эти разоблачения при 
тусклом свете газового рожка у себя на кухне или в убогой гостиной своей 
маленькой квартирки, чувствовали, что их грабят, отнимают то, что по праву 
должно было бы принадлежать им. Это чувство только усиливалось, когда они 
читали в той же самой газете описания веселой, пышной, беспечальной жизни 
богачей. А ведь все, казалось, сводится к тому, чтобы заставить Фрэнка 
Алджернона Каупервуда исполнить свой долг по отношению к народу. Отнять у него 
возможность подкупать олдерменов. Не дать ему вырвать концессию на пятьдесят 
лет. Лишить его этой привилегии, которую он уже успел купить себе в 
законодательном собрании штата путем растления честных людей! На колени его! 
Пусть склонит, наконец, голову перед силами закона и порядка! Законопроект 
Мирса — результат наглого подкупа. Они там все подкуплены — и в законодательном 
собрании и в сенате — все, вплоть до губернатора штата! (Лица, утверждавшие это,
 даже сами не подозревали, как близки они к истине.) Каупервуд — взяткодатель, 
каких еще свет не родил. Прямых улик против него не было, но все знали, что это 
так. В газетах печатались карикатуры, изображавшие его то на капитанском 
мостике пиратского судна, отдающим своим матросам приказ потопить другое судно 
— «Ладью Народных Прав», то в виде насильника и бандита в черной полумаске, 
пытающегося похитить у прекрасной девственницы «Чикаго» и честь и кошелек. 
Слухи об этой борьбе уже разнеслись далеко по свету. В Монреале и Кейптауне, в 
Буэнос-Айресе и Мельбурне, в Лондоне и Париже газеты оповещали своих читателей 
о происходящей в Чикаго невиданной схватке. Имя Каупервуда получило широчайшую 
известность по всей Америке и даже за ее пределами. Мечта его сбылась, хотя и в 
несколько измененном силою обстоятельств виде.

Меж тем местные финансовые тузы, те, что вдохновляли эти бешеные атаки на 
Каупервуда, сами испугались, увидав воочию плоды своих усилий. Правда, им 
удалось, наконец, решительно восстановить общественное мнение против Каупервуда,
 но разве они сами не получали таких же колоссальных прибылей, не охотились за 
такими же привилегиями, как он? И вот теперь они своими руками убивают курицу, 
которая несла им золотые яйца. Хэкелмайер, Готлеб, Фишел и другие 
могущественные капиталисты Восточных штатов, стоявшие во главе