Алджернон Каупервуд — этот спрут во образе человека! — оплел своими щупальцами 
новое законодательное собрание, подобно тому, как он сделал это с предыдущим?»

Такого рода статьи печатались во всех газетах, и это в конце концов обозлило 
Каупервуда и однажды заставило его прибегнуть к довольно энергичным выражениям.

— Да ну их всех к черту! — сказал он как-то Эддисону, завтракая с ним.

— Я имею право продлить свои концессии на пятьдесят лет и добьюсь этого. Вы 
поглядите, какие концессии даются в Нью-Йорке и в Филадельфии! Черт возьми, 
предприниматели Восточных штатов просто смеются нам в глаза! Они не могут 
понять, что тут у нас творится. Это все происки шайки Шрайхарта — Хэнда. Мне 
известно, кто это проделывает, кто дергает за веревочки этих марионеток. Газеты 
начинают тявкать, как только им крикнут: «Куси!» Стоит Арнилу шевельнуть 
пальцем, и Хиссоп становится на задние лапки. Мальчишка Мак-Дональд — на 
побегушках у Хэнда. Они уже так зарвались, что готовы теперь на все, лишь бы 
свалить ненавистного Каупервуда. Ну, так им это не удастся! Я своего добьюсь. 
Законодательное собрание примет законопроект, разрешающий продление концессий 
до пятидесяти лет, а губернатор его подпишет. Уж я об этом позабочусь. У меня 
по меньшей мере восемнадцать тысяч вкладчиков, все они хотят иметь какой-то 
толк от своих денег и будут его иметь. А кроме того, разве другие не получают 
прибылей? Можно подумать, что остальные компании не наживают от десяти до 
двенадцати процентов. А мне почему нельзя? Чем это повредит Чикаго? Разве я не 
держу на работе двадцать тысяч рабочих и служащих и не плачу им приличную 
заработную плату? Вся эта болтовня о правах населения, о каком-то долге перед 
народом яйца выеденного не стоит. А много ли, позвольте вас спросить, думает 
мистер Хэнд о своем долге перед народом, когда набивает себе карман? Или мистер 
Шрайхарт? Или мистер Арнил? К черту газеты! Я плюю на них! Я знаю свои права. 
Честные законодатели удовлетворят мое ходатайство о продлении срока концессии и 
не отдадут меня на растерзание акулам из чикагского муниципалитета.

Тем временем газеты стали не менее внушительной силой, чем сами господа 
политики. Под высоким куполом Капитолия в Спрингфилде, в залах заседаний и 
кулуарах сената и палаты, в роскошных гостиницах и в сельских харчевнях — везде,
 где можно было подцепить хоть какой-нибудь слушок, — были их представители; 
они высматривали, вынюхивали, ловили каждую сплетню и наживали на этом 
столкновении двух сил славу и деньги. Именно они подстрекнули некоторых 
олдерменов из числа «благонамеренных» созвать массовые митинги в своих 
избирательных округах. Они призывали всех состоятельных лиц организоваться. 
Наконец сто наиболее видных чикагских граждан создали комитет под 
председательством Хэнда и Шрайхарта. И вскоре в залах и кулуарах Капитолия в 
Спрингфилде и в вестибюлях больших отелей чуть ли не ежедневно начали 
появляться воинственно настроенные делегации священников, благонамеренных 
олдерменов и представителей вновь созданного комитета, которые увещевали, 
угрожали, ораторствовали и удалялись лишь затем, чтобы уступить место новой 
делегации.

— Ну, что вы скажете об этих паломничествах, сенатор? — спросил член палаты 
Гринаф у сенатора Джорджа Крисчена, наблюдая, как группа чикагских священников 
в сопровождении мэра города и нескольких наиболее почтенных граждан шествовала 
через ротонду, направляясь к залу заседаний железнодорожного комитета, где при 
закрытых дверях происходило обсуждение пресловутого законопроекта. — Не кажется 
ли вам, что они свидетельствуют о величии нашего гражданского духа и крепости 
моральных устоев? — Гринаф сплел пальцы на животе и с елейно-ханжеским видом 
возвел глаза к небу.

— Как же, как же, дорогой пастор, — без тени улыбки ответствовал безбожник 
Крисчен — маленький, жилистый человечек, с быстрыми, как у хорька, глазами и 
желтоватым восковым лицом, украшенным жиденькими усиками и козлиной бородкой. — 
Но не забывайте, что господь бог призвал и нас выполнить свой долг.

— Истинно так, — отозвался Гринаф, — мы должны творить добро не покладая рук. 
Жатва обильна, а жнецов мало.

— Тише, тише, дорогой пастор. Не пересаливайте. Этак вы, пожалуй, заставите 
меня прослезиться, — отвечал Крисчен, и достойная пара разошлась в разные 
стороны, обменявшись сочувственными улыбками…

Однако попытки всех этих миротворцев успокоить газеты ни к чему не привели. 
Проклятые газеты! Их репортеры были и тут, и там, и повсюду: они ловили на лету 
обрывки разговоров, слухи, разоблачали какие-то воображаемые заговоры. Никогда 
еще граждане города Чикаго не получали столь наглядных уроков по искусству 
политической интриги, никогда перед ними не раскрывались с такой откровенностью 
все тонкости этого искусства, вся его подноготная. Председатель сената и спикер 
палаты представителей были отмечены особым вниманием газет — каждому из них 
было сделано соответствующее предостережение, дабы они не забывали о своем 
долге. Уже входило в обычай посвящать целую газетную полосу работе 
законодательного собрания.

Каупервуд теперь уже открыто выступил на арену — наглый, вызывающий, неумолимо