Сольберг.

Каупервуд взбежал по лестнице и заглянул к Эйлин в спальню. Ее там не было. 
Он-быстро прошел по галерее, отворяя все двери одну за другой, пока не очутился 
перед мраморной комнатой. Дверь была заперта изнутри — вероятно, Эйлин там. 
Каупервуд толкнул ее — да, дверь на запоре.

— Эйлин! — позвал он. — Эйлин! Ты здесь? — Ответа не последовало. Каупервуд 
прислушался. Все было тихо. — Эйлин! — повторил он. — Ты здесь? Что за 
нелепость, да отвечай же!

— Черт возьми! — пробормотал он, отступая на шаг. — Она и вправду, пожалуй, 
может выкинуть такую штуку! А что, если она уже… — Из-за двери не доносилось 
ничего, кроме сердитого щебета птиц, потревоженных, как видно, зажегшимся 
светом. Пот выступил на лбу Каупервуда. Он повертел ручку двери, позвонил и 
приказал слуге принести запасные ключи, стамеску и молоток.

— Эйлин! — крикнул он. — Если ты сию минуту не отопрешь дверь, я прикажу ее 
взломать. Это сделать нетрудно.

Никакого ответа.

— А, черт побери! — воскликнул Каупервуд, уже не на шутку испуганный. Слуга 
принес ключи. Каупервуд нашел нужный ключ, но не смог вставить его в замочную 
скважину — мешал другой ключ, вставленный изнутри. — Дайте мне большой молоток! 
Дайте стул! — крикнул Каупервуд. Но, не дожидаясь, пока ему все это принесут, 
он вставил между створками двери стамеску, налег на нее, и дверь с треском 
распахнулась.

На мраморной скамье у края водоема, среди тропических птиц, мирно 
перепархивающих с ветки на ветку в нежно-розовых лучах искусственной зари, 
сидела Эйлин; лицо ее было бледно, волосы растрепаны, из левой руки, бессильно 
повисшей вдоль туловища, сочилась густая алая кровь и растекалась по полу у нее 
ног, словно роскошный бархатный ковер, уже начинавший слегка тускнеть по краям.

Каупервуд на мгновение застыл на месте. Затем бросился к Эйлин, схватил ее руку,
 крикнул, чтобы послали за врачом, и, разорвав носовой платок, наложил жгут 
повыше раны.

— Как ты могла это сделать, Эйлин! Чудовищно! Посягнуть на свою жизнь! Это не 
любовь. Это даже не безумие. Это просто глупость!

— Ты вправду больше не любишь меня? — спросила она.

— Как ты можешь спрашивать! Нет, как ты только могла это сделать! — Каупервуд 
был раздосадован, зол, рад, что она все-таки жива, пристыжен…

— Ты не любишь меня? — устало повторила она.

— Эйлин, замолчи! Я не стану объясняться с тобой сейчас. Надеюсь, ты больше 
нигде себя не поранила? — спросил он, ощупывая ее грудь и бока.

— Зачем же ты помешал мне умереть? — сказала она все так же безжизненно и 
устало. — Все равно я умру. Я хочу умереть.

— Ну, когда-нибудь ты, вероятно, умрешь, — ответил он. — Но не сегодня. И я не 
думаю, чтобы тебе сейчас очень этого хотелось. Нет, Эйлин, право, это все-таки 
слишком! Просто возмутительно!

Он выпрямился и посмотрел на нее сверху вниз холодным, недоверчивым взглядом, 
который уже светился победой, даже торжеством. Ну, конечно, как он и подозревал,
 — все это просто фокусы. Она бы не покончила с собой. Она ждала, что он придет 
и будет снова, как прежде, утешать и уговаривать ее. Отлично. Сейчас он 
позаботится, чтобы ее уложили в постель, приставит к ней сиделку и будет 
всячески избегать ее в дальнейшем, Если ее намерение серьезно, пусть она 
осуществит его, но не у него на глазах. Впрочем, он не верил, что она повторит 
свою попытку.



58. РАСХИТИТЕЛЬ НАРОДНОГО ДОСТОЯНИЯ

Весна и лето 1897 года и, наконец, поздняя осень 1898 были свидетелями решающих 
схваток между Фрэнком Алджерноном Каупервудом и враждебными ему силами города 
Чикаго, штата Иллинойс и даже Соединенных Штатов Америки в целом. Когда в 1896 
году был избран новый губернатор и новое законодательное собрание, Каупервуд 
решил без промедления возобновить борьбу. Почти год прошел с тех пор, как 
губернатор Суонсон наложил свое вето на саузековский законопроект, страсти 
стали остывать, шумиха, поднятая газетами, улеглась. Каупервуд с помощью 
различных благожелательных ему финансистов — в частности, Хэкелмайера и Готлеба