взглядом на вещи и отнюдь не склонного подчиниться его воле. Быть может, именно 
это и заставило Каупервуда окончательно и безнадежно влюбиться в Беренис, 
красота же ее и грация лишь сильнее разжигали его страсть. Напрасно твердил он 
себе снова и снова: «Что ж, проживу и без нее, если так суждено». Но самая 
мысль эта была для него непереносима. К чему деньги, слава, почет, если он не 
может обладать любимой женщиной? Любовь! Загадочное, необъяснимое томление духа,
 которому сильные подвержены еще больше, чем слабые… Теперь Каупервуд понял — 
это открылось ему словно в ослепительном видении, — что конечная цель славы, 
богатства, могущества — только красота и что красота — это сплав хорошего вкуса,
 врожденной культуры, одаренности, страсти, мечтаний такой женщины, как Беренис 
Флеминг. Он понял это. Понял. А помимо Беренис, впереди была только 
надвигающаяся старость, мрак, безмолвие.

Меж тем воскресные газеты, подстрекаемые агентами и приспешниками Каупервуда, 
соперничали друг с другом в описании чудес его новой нью-йоркской резиденции, и 
каждая газета считала своим долгом сообщить стоимость возведенного здания и 
земельного участка и перечислить по именам всех богачей — соседей Каупервудов. 
Портреты Эйлин и Каупервуда — каждый на полполосы — печатались в сопровождении 
бойких заметок, расписывавших на все лады предстоящие пышные приемы этой 
супружеской четы, которая благодаря своему несметному богатству несомненно 
будет принята в обществе. Однако все это были лишь газетные сплетни и досужие 
измышления репортеров. Если общегородская газетная хроника прожужжала всем уши 
богатством Каупервуда, то хроника великосветская, оповещавшая о жизни 
фешенебельных кругов, ни разу не упомянула его имени. Тут безусловно 
сказывались козни чикагских врагов Каупервуда, распространявших неблаговидные 
слухи о его прошлом и чернивших его в глазах тех общественных организаций, 
клубов и даже церквей, признание которых служит своего рода пропуском в рай, 
если не на небесах, то на земле. Агенты Каупервуда тоже, разумеется, не сидели 
сложа руки, но вскоре убедились, что достигнуть цели не так-то легко. Немало 
коренных жителей города, облаченных в такие солидные светские доспехи, какими 
Каупервуды вряд ли могли похвастаться, томились у райских врат, горя желанием 
проникнуть внутрь. После того как несколько фешенебельных клубов, один за 
другим, забаллотировали его кандидатуру, после того как в аристократическом 
приходе Сент-Томас равнодушно положили под сукно его просьбу о предоставлении 
ему молитвенной скамьи в соборе и после того, наконец, как его приглашения были 
отклонены целым рядом нью-йоркских архимиллионеров, с которыми он встречался на 
деловой почве, Каупервуд понял, что его великолепный дворец, помимо своего 
музейного назначения, едва ли на что-нибудь ему пригодится.

В то же время финансовый гений Каупервуда приносил ему все новые победы, и 
одной из самых значительных был оборонительно-наступательный союз, заключенный 
им с банкирским домом «Хэкелмайер, Готлеб и Кь». Убедившись в железной хватке 
Каупервуда, который сумел восторжествовать над своими врагами тотчас после 
серьезного поражения на выборах, господа Хэкелмайер и Готлеб обнаружили 
внезапную перемену в мыслях и заявили о своей готовности финансировать любое 
его предприятие. Как и все финансисты, они слышали о триумфе Каупервуда в связи 
с банкротством «Американской спички».

— Видно, этот Каупервуд очень ловкий человек, — с улыбкой заметил мистер Готлеб 
своим компаньонам. — Я буду рад познакомиться с ним.

И вскоре после этого Каупервуда ввели в огромный кабинет директора банка, где 
он был весьма приветливо встречен самим мистером Готлебом.

— Мне приходится немало слышать о Чикаго, — сказал мистер Готлеб с легким 
немецко-еврейским акцентом, — но еще больше — о вас. Вы, кажется, собираетесь 
проглотить все как есть дороги в этом городе — и электрические, и надземные, и 
прочие?

Каупервуд улыбнулся своей самой подкупающей улыбкой.

— Это не исключено. Но, может быть, вы хотите, чтобы я оставил кое-что и для 
вас?

— Нет, зачем же. Но я не прочь принять участие в ваших начинаниях.

— Вы, мистер Готлеб, всегда можете вступить в любое из моих предприятий. Вы 
знаете, что для вас широко открыты все двери.

— Я подумаю об этом, подумаю. Ваше предложение кажется мне весьма заманчивым. 
Очень рад был познакомиться с вами.

Финансовые успехи Каупервуда, как он это и предвидел с самого начала, в немалой 
степени зависели от неуклонного роста и развития Чикаго. Когда Фрэнк Алджернон 
Каупервуд впервые приехал сюда, его глазам открылась грязная болотистая равнина,
 наспех сколоченные лачуги, шаткие деревянные мостки и тесные лабиринты улочек 
в деловом квартале. Теперь великолепная столица Западных штатов, население 
которой уже перевалило за миллион, величественно раскинулась в округе Кук, 
захватив добрую его половину. Там, где было раньше какое-то жалкое подобие 
коммерческого центра города и лишь изредка попадалось солидное торговое здание