Какая одаренная натура, и как, подобно ему самому, эта девочка умеет ни перед 
кем не опускать глаз! Ничто, как видно, не может вывести ее из равновесия.

— Беренис, — сказал он негромко, — выслушайте меня. Вы оказали мне большую 
честь, признав, что я руководствовался самыми лучшими побуждениями, когда давал 
деньги вашей матушке. Это действительно так. Я во всяком случае убежден, что 
лучших побуждений быть не может. Признаться, они не были такими сначала. Если 
вы позволите, я буду сейчас вполне откровенен. Не знаю, известно ли это вам, но 
когда меня познакомили с вашей матушкой, я лишь краем уха слышал о том, что у 
нее есть дочь, и это чрезвычайно мало интересовало меня в ту пору. Один из моих 
деловых друзей, большой почитатель вашей матушки, ввел меня в ее дом, и должен 
сказать, что я тоже сразу проникся к ней уважением, ибо она — прирожденная 
аристократка и женщина весьма незаурядная. Как-то разя увидел у нее вашу 
фотографию, но она тут же убрала ее, прежде чем я успел расспросить о вас. Быть 
может, вы помните этот портрет — вы сняты в профиль, вам было тогда лет 
шестнадцать.

— Да, помню, — ответила Беренис просто и так тихо, словно выслушивала исповедь.

— Эта фотография произвела на меня очень сильное впечатление. Я стал 
расспрашивать о вас и постарался выяснить все, что мог. Потом я увидел еще одну 
вашу фотографию, большой портрет, он был выставлен в витрине луисвильского 
фотографа. Я купил его. Теперь он стоит у меня в кабинете на столе, в моей 
чикагской конторе. На этом портрете вы сняты около камина.

— Да, я припоминаю и этот снимок, — промолвила Беренис; она была тронута, но 
еще не успела собраться с мыслями.

— Позвольте мне рассказать вам вкратце о себе. Это не займет много времени. Я 
родом из Филадельфии. Мой отец и мать — коренные филадельфийцы. Всю жизнь я 
занимался банковским делом и городским железнодорожным транспортом. Моя первая 
жена была из пресвитерианской семьи, очень набожная, очень чопорная, старше 
меня лет на шесть-семь. Я был счастлив с ней сначала — первые годы. Она родила 
мне двоих детей. Потом я встретился с моей теперешней женой. Она была моложе 
меня на десять лет и очень хороша собой. В каком-то смысле она была умнее моей 
первой жены — не так напичкана предрассудками — и добрее, шире по натуре. Я 
увлекся ею и в конце концов добился развода. Мы уехали из Филадельфии и 
поженились. Я очень любил ее в то время и думал, что она будет мне идеальной 
подругой жизни. Да и сейчас я нахожу, что она обладает многими очень 
привлекательными качествами. Но мой идеал женщины, мои вкусы с годами 
постепенно менялись. В конце концов жизненный опыт убедил меня в том, что моя 
жена не та женщина, которая мне нужна. Она не понимает меня. Не берусь 
утверждать, что я сам себя вполне понимаю, но мне кажется, я могу встретить 
женщину, которая будет понимать меня лучше, чем я сам, которая сумеет увидеть 
во мне то, чего я сам не вижу, и все же будет любить меня. Не скрою, женщины 
всегда были моей слабостью. Для меня на свете существует только одна 
безусловная ценность — это женщина, которой я хочу обладать.

— Боюсь, что ни одна женщина не возьмется установить, кто же является вашей 
подлинной избранницей, — насмешливо улыбнулась Беренис.

Каупервуд и глазом не моргнул.

— Да, ни одна, кроме той, единственной, о которой идет речь, — с ударением 
произнес он.

— Ну, что ни говорите, и у нее будет нелегкая задача, — возразила Беренис 
шутливо, но уже более теплым тоном.

— Я исповедуюсь перед вами и не ищу оправданий, — сказал Каупервуд серьезно и с 
некоторым усилием. — Женщины, которых я знал, могут, вероятно, быть идеальными 
женами для других мужчин, но не для меня. В этом убедила меня жизнь. Она 
изменила мои вкусы, требования, запросы.

— И вы полагаете, что процесс этот каким-то образом пришел к концу? — спросила 
она тем высокомерно-насмешливым тоном, который всегда дразнил, привлекал и 
обезоруживал его.

— Нет, я этого не говорю. Хотя идеал женщины для меня, по-видимому, уже 
определился. Я ношу его в себе много лет. Поэтому все другое потеряло цену в 
моих глазах. Идеалы существуют, это не выдумка. И каждый человек стремится 
найти свою путеводную звезду.

Говоря так, Каупервуд вдруг почувствовал, что он делает совсем необычное для 
себя признание. Он явился сюда, чтобы подчинить Беренис своей воле и заставить 
ее изменить принятое ею решение. На деле происходило нечто совсем иное. Беренис 
одерживала над ним верх. Эта тоненькая, стройная, грациозная девочка, 
находчивая и уверенная в себе, спокойно стояла перед ним, заставляя его 
изливать ей свою душу. Но Каупервуд внезапно ощутил в ее отношении к нему 
что-то ласковое, почти материнское: ему казалось, что она все видит, чувствует