супружеская верность не подвергалась сомнению, она могла считать, что Каупервуд 
грубо надругался над ее преданной любовью и простодушной верой. Теперь же все 
переменилось. Каупервуд, конечно, погрешил против нее, его вина была очевидна, 
но на другой чаше весов лежала ее измена, на которую она пошла ему в отместку. 
Что ни говори, а женскую верность так просто не сбросишь со счетов; установлена 
ли она природой, или выработалась под давлением общества, но большая часть 
человечества высоко ее чтит, и сами женщины являются рьяными и откровенными ее 
поборницами. Каупервуд отлично понимал, что Эйлин ему изменила не потому, что 
разлюбила его и влюбилась в Линда, а потому, что была глубоко оскорблена. И 
Эйлин знала, что он это понимает. С одной стороны, это ее бесило, ей хотелось 
еще больше ему насолить, с другой — она горько сожалела в том, что так 
бессмысленно подорвала его доверие к ней. Теперь, что бы он ни делал — он чист 
в собственных глазах. Свое главное оружие — нанесенную ей несправедливую обиду 
— она сама выпустила из рук. Гордость не позволяла ей заговорить с ним об этом, 
но выносить небрежную снисходительность, с какою он принимал ее измену, она 
была не в силах. Его улыбки, его готовность все простить, его шуточки, подчас 
очень остроумные, она воспринимала как самое жестокое оскорбление.

В довершение всего у нее с Линдом, именно на почве ее преклонения перед 
Каупервудом, начали возникать ссоры. Линд, с самомнением светского льва, 
рассчитывал, что Эйлин полностью предастся ему и забудет о своем блистательном 
муже; и правда, когда они бывали вместе, Эйлин как будто поддавалась его 
обаянию, веселела, охотно откликалась на ласки, но все это скорее в пику 
обидевшему ее Каупервуду, чем из любви к Линду. Всякое упоминание имени 
Каупервуда вызывало у нее иронические замечания и насмешки по его адресу, но, 
несмотря на эту видимую враждебность, она и сейчас была безнадежно влюблена в 
него, считала его самым близким себе человеком, и Линд очень скоро это понял. 
Такое открытие — жестокий удар для любого покорителя сердец. Гордость Линда 
была сильно уязвлена.

— Да ты все еще влюблена в него, что ли? — как-то спросил он с кривой усмешкой. 
Они обедали вдвоем в ресторане Кингсли в отдельном кабинете, и Эйлин, в туалете 
из блестящего зеленого шелка, который как нельзя лучше подходил к ее яркому 
цвету лица, была в этот вечер особенно хороша. Линд только что предложил ей 
поехать с ним на месяц прокатиться по Европе, но Эйлин решительно отказалась. 
Она не смела. Такой шаг с ее стороны мог привести к полному разрыву с 
Каупервудом, более того, мог послужить ему предлогом для развода.

— Ах, да не в этом дело, — отвечала она Линду. — Просто мне не хочется. Не могу.
 У меня ничего не готово для такой поездки. Да и тебе вовсе не так уж нужно, 
чтобы я поехала, — это просто каприз. Тебе надоел Чикаго, скоро весна, вот тебе 
и не сидится на месте. Поезжай, а я буду ждать тебя здесь. Или потом приеду. — 
Она улыбнулась.

Линд нахмурился.

— Черт! — сказал он. — Думаешь, я не понимаю, что с тобой творится? Ты не 
можешь его забыть, хоть он и обращается с тобой как с собакой. Ты уверяешь, что 
разлюбила его, а сама сходишь по нем с ума. Я давно это вижу. Меня ты нисколько 
не любишь. Где уж там! Ты только о нем и думаешь.

— Оставь, пожалуйста! — сердито крикнула Эйлин, раздраженная этим обвинением. — 
Не говори глупостей. Все это вздор. Я восхищаюсь им, это правда. И не одна я. 
(Как раз в эти дни имя Каупервуда гремело по всему Чикаго.) Он удивительный 
человек. И он никогда не бывал со мною груб. Он настоящий мужчина, надо отдать 
ему справедливость.

К этому времени Эйлин настолько уже освоилась с Линдом, что могла смотреть на 
него со стороны: ей теперь случалось осуждать его про себя; она считала его 
бездельником, неспособным заработать хотя бы грош из тех денег, которые он так 
широко тратил, и порой она, не стесняясь, давала ему это понять. Она не 
рассуждала о влиянии социальных условий на характер, ибо мало что в этом 
понимала; но сопоставление Линда с Каупервудом — энергичным и неутомимым 
дельцом, зачинателем многих предприятий, а также свойственное Америке того 
времени презрение к праздности заставляло ее делать выводы не в пользу своего 
возлюбленного.

Сейчас, после этой ее вспышки, Линд еще больше помрачнел.

— Черт подери, — буркнул он. — Я тебя не понимаю. Иногда мне кажется, что ты 
любишь меня, а иногда, что ты по уши влюблена в него. Решай, кого же ты, 
наконец, любишь? Меня или его? Если ты так к нему привязана, что даже на месяц 
не в силах с ним расстаться, то уж, значит, ко мне у тебя нет никакого чувства.

Эйлин, конечно, сумела бы ему ответить, — после стольких стычек с Каупервудом 
это не составляло для нее труда. Но она боялась потерять Линда, боялась 
одиночества. Кроме того, он ей нравился. Он служил для нее хоть небольшим, но 
все же утешением в ее печалях — по крайней мере в настоящую минуту. С другой 
стороны, сознание, что Каупервуд рассматривает эту связь как пятно на ее доселе 
безупречной добродетели, охлаждало в ней всякое чувство к Линду. Мысль о муже и