отрицать. О, ты еще увидишь! Увидишь! Я еще покажу тебе!

Она повернулась, чтобы уйти, но он снова схватил ее за руки и притянул к себе. 
Он держал ее крепко, не обращая внимания на ее сопротивление, и в конце концов 
она, как всегда, перестала противиться и только судорожно всхлипывала, припав к 
его плечу.

— О да, я плачу! — воскликнула Эйлин сквозь слезы. — Но все равно, все равно 
теперь уж ничего не изменишь. Слишком поздно! Слишком поздно!



38. ПЕРЕД ЛИЦОМ ПОРАЖЕНИЯ

Стоический Каупервуд, прислушиваясь к громогласным словоизвержениям ораторов и 
наблюдая за суетой, предшествовавшей осенним выборам в муниципалитет, был куда 
больше огорчен неверностью Эйлин, чем происками своих врагов, хотя и видел, что 
на него ополчился весь город. Он еще не забыл неповторимого очарования тех дней,
 когда Эйлин была молода и все ее существо, казалось, излучало любовь и светлую 
веру в будущее. Эти воспоминания вплетались во все его мысли и дела, как вторая 
тема в оркестре. Несмотря на то, что по натуре Каупервуд был человеком на 
редкость деятельным, он не прочь был иной раз предаться самоанализу, способен 
был понять высокий драматизм и пафос разбитых иллюзий. Он не испытывал 
ненависти к Эйлин, — лишь печаль при мысли о том, к каким последствиям привело 
его непостоянство, его упрямое стремление к свободе от всяких уз. Жажда нового! 
Вечная жажда нового! Но все уходит безвозвратно… И кто же может без сожаления 
проститься с тем, что поистине прекрасно? Даже если это всего-навсего любовь, 
безрассудная, шальная любовь.

Но вот настало 6 ноября — день выборов в муниципалитет, — и шумная, нелепая и 
бестолковая процедура эта окончилась громовым поражением для ставленников 
Каупервуда. Из тридцати двух кандидатов демократической партии только десять 
были избраны олдерменами; две трети мест, то есть подавляющее большинство в 
муниципалитете, досталось республиканцам. Господа Тирнен и Кэриген благополучно 
оказались на своих старых местах, однако вместе с ними пришел к власти 
республиканский мэр и все его сторонники по республиканскому списку, которые 
теперь, судя по их заверениям, должны были стать носителями высоконравственного 
и неподкупного начала. Каупервуд прекрасно понимал, что все это должно означать,
 и уже готовился войти в соглашение с неприятельским лагерем. От Мак-Кенти и 
других политических заправил ему были известны все подробности предательства 
Тирнена и Кэригена, но он не питал к ним злобы. Что ж, такова жизнь. Значит, в 
дальнейшем надо либо зорче следить за этими господами, либо расставить им 
какую-нибудь ловушку и покончить с ними раз навсегда. Они, конечно, изображали 
дело так, что им-де самим с трудом удалось набрать необходимое количество 
голосов.

— Нет, вы поглядите-ка, что получилось! Я сам едва-едва пролез — набрал всего 
на три сотни голосов больше, чем противник! — жаловался лукавый Кэриген при 
всяком удобном случае. — Черт подери! Я уж думал, что потеряю свой округ.

Мистер Тирнен горячился ничуть не меньше.

— От полиции нет никакого проку, — торжественно заявил он. — Моих ребят 
избивают, а полисменам хоть бы что! Я едва наскреб шесть тысяч голосов, а ведь 
должен был получить не меньше девяти.

Но им никто, разумеется, не верил.


Пока Мак-Кенти напряженно обдумывал, как бы в течение ближайших двух лет 
восстановить свое пошатнувшееся положение, а Каупервуд строил планы 
умиротворения враждебных ему олдерменов, считая это наилучшей политикой при 
сложившихся обстоятельствах, господа Хэнд, Шрайхарт и Арнил, в союзе с молодым 
Мак-Дональдом, ломали себе голову над тем, как, воспользовавшись своей 
временной победой, окончательно добить Каупервуда. Снова началась борьба, 
длительная, сложная, и в результате ее (прежде чем Каупервуд получил 
возможность войти в соглашение с новыми олдерменами) муниципалитет принял на 
рассмотрение и уже готовился одобрить проект концессии, которую давно просила 
Общечикагская компания электрических железных дорог и против которой всегда 
боролся Каупервуд; кроме того, уже шли слухи о предоставлении различным мелким 
компаниям прав и привилегий в окраинных районах, и наконец — что было хуже 
всего и до чего Каупервуд не додумался,

— поговаривали, что муниципалитет склонен разрешить некой компании постройку и 
эксплуатацию надземной железной дороги на Южной стороне. Это было самым 
жестоким ударом для Каупервуда, ибо теперь положение с чикагскими железными 
дорогами, которое, несмотря на все трудности, было до сего времени сравнительно 
простым, чрезвычайно осложнялось.

Вкратце дело сводилось к следующему. Лет двадцать назад в Нью-Йорке было