ие, сколько было
опасно от юга, столько благоприятствовало от севера, ибо обращало нас (хотя
и против воли нашей) к выгоднейшему положению - к заслонению изобильнейшаго
края отечества. Грусно и  смешно сказать, что в совете положено было ни под
каким  предлогом не  отходить более  трех переходов  от Смоленска,  хотя бы
случилось совершенно истребить корпуса  Мюрата и Нея и тем разрезать надвое
неприятельскую  армию! Зачем  же  было двигаться  с места?  Зато исполнение
соответствовало соображению! 27-го атаман Платов и ген[ерал]-лейтенант граф
Пален соединенно  разбили при  дер. Инкове несколько  полков неприятельской
кавалерии,  под  командою  генерала  Сабостияни  и  Монбрюна  находившияся.

Тем началось и кончилось  великое предприятие! Остальное время армии вместо
наступления  ходили с  места на  место, выбирая  позиции к сражению  и даже
(неизвестно по каким причинам)  два раза возвращались к Смоленску и обратно
приходили к Рудни.

Между тем  французская армия  29-го июля предприняла движение  к Росасне, и
5-й корпус подвинулся из Могилева в Романове. Мюрат и Ней заняли позиции на
правом  берегу Днепра  против дер.  Холиной. ...Тот  же день  вся кавалерия
Мюрата, подкрепленная  3-м корпусом  (Нея), подошла к  Красному и атаковала
ген. Неверовского, который геройскою неустрашимостию изгладил проступок без
пользы защищать пустой город  и без надежды на подкрепление отступать 45-ть
верст,  окруженным всею  кавалериею. Отряд  сей ночевал  в 5-ти  верстах от
Смоленска.

Что  же  предпринимал  Барклай при  быстром  стремлении  неприятеля к  сему
городу,    угроженному   занятием    прежде   возвращения    обеих   армий?

Проходя, так  сказать, ощупью  девять дней вдоль правого  берега Днепра, он
4-го  числа  в разстройстве  бежал  с  армиями к  Смоленску, приказав  ген.
Раевскому,   находившемуся   ближе  других   к   городу,  подкрепить   ген.
Неверовскаго    и   защищать    Смоленск    до   прибытия    армии.   (...)

В сей день был  жестокой приступ; Бонапарте, пользуясь несоразмерностию сил
с своей стороны, употреблял всю мощь свою дабы занять город прежде прибытия
наших  армий, но  неколебимость духа  и искусная защита  Раевского заменила
малочисленность войск его, и поправила сколько-нибудь нелепую нашу прогулку
к Рудни. Обе армии  прибыли ночью на высоты против города, где остановились
на несколько часов. (...)

Вечером  старшие генералы  ездили к  главнокомандующему умолять  его, чтобы
хотя  день  замедлить  здачею  города,  взяв в  уважение  несметную  потерю
неприятеля,  котораго  даже резервы  состояли  в  огне два  дни сряду.  Все
прозьбы  и предложения  были тщетны;  Барклай приказал оставить  Смоленск и
решился отступить к Дорогобужу.

Я не против сего отступления. Но должно было еще 4-го числа взвесить выгоду
и  невыгоду  удержания  Смоленска.   Естьли  оно  представляло  первое,  то
надлежало  не  уступать  города  и  погрестись под  стенами  онаго.  Естьли
представляло второе,  то следовало отступить к Соловьеву  еще в ночь на 5-е
число и  не терять  даром несколько тысяч  храбрых, которыя сразились  бы в
другом месте с большею пользою! (...)



                               ПИСЬМО ВТОРОЕ

(...) 17-го августа прибыл в Царево-Займище новой главнокомандующий к[нязь]
Кутузов  и  приездом  своим  возвысил  дух  в  армии, видимо  у  падший  от
беспрерывных  и   безполезных  пожертвований   жизни  и  покоя   в  течение
двухмесячного  действия. Все  чины явно  оскорблялись хотя  неизбежному, но
столь  продолжительному  отступлению  без  генерального сражения,  все  его
требовали... и может быть  светлейший неосторожно пожертвовал пользою общею
для  угождения  великодушному  желанию гордых  воинов!  Он  бросил взор  на
Бородинские   равнины    и   определил   их    театром   наижесточайшей   и
кровопролитнейшей битвы в летописях вселенной. (...)



                               ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

(...) Итак  покамест Наполеон находился в  Москве, армия наша в укрепленном
лагере  при Тарутине,