и мы должны, обязаны нашу стойкость и выдержку 
утроить, чтобы ни шагу назад... Никаких оправданий о сдаче позиций не примет 
фронт, не примет Ставка. Так и передайте! - Командующий подошел к окну и 
сдернул плотную маскировочную штору: окна побелели, уже занималось утро. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ 

Как и предвидели в Ставке Верховного командования и штабе Западного фронта, 
немцы начали генеральное наступление на рассвете 16 ноября. В морозной тиши 
лежали заснеженные поля, кутала леса предутренняя темнота, когда на позиции 
фронта - от края до края - обрушился дьявольской силы огонь сотен орудий. 

Противоборствующая советская артиллерия отвечала еще неуверенно, как бы 
приглядываясь, не давая себя раньше времени обнаружить; гаубичная молчала до 
нужного ей момента либо стреляла расчетливо По скоплениям танков. 

К утру пришли в движение огромные массы людей и техники. Обе стороны сцепились 
зубами, и на обширном пространстве разгорелась гигантская битва. Каждая сторона 
задалась целью свалить другую намертво, и если одна сторона - русские войска - 
поклялась биться не на жизнь, а на смерть, чтобы отстоять Москву, то другая - 
германская - остервенело лезла вперед, чтобы достичь своей цели - взять Москву. 


Германское верховное командование твердо верило, что сопротивление 
большевистских войск будет сломлено. Прогноз погоды был явно безутешным: 
ожидались жестокие морозы, немцы боялись зазимовать у ворот русской столицы и 
разделить участь в свое время бежавших из России войск Наполеона. Поэтому немцы 
спешили разделаться с Москвой до наступления больших морозов, надеясь таким 
образом поставить Советский Союз на колени и покончить с Восточным фронтом. 

Просторы полей, чистые, непорочной белизны снега стали бурыми от оседающей 
земляной пыли, от обильно и нещадно пролитой крови. 

Немцы с ожесточением наваливались на северное крыло Западного фронта, хотели 
пробить русские позиции танковым тараном, но на их пути встала железная стена 
огня, стойкость людей, решивших лучше умереть, чем пропустить врага к сердцу 
страны - Москве. 

Когда неприятель ударил в стык 16-й и 30-й советских армий, пытаясь расколоть 
их, и наметился прорыв, - в борьбу с немецкими танками вступили с ходу свежие 
полки. 

Почти в те же часы, когда немцы нанесли главный удар по левому флангу нашей 
16-й армии, генерал Рокоссовский ответил им не менее сильным контрударом на 
своем правом фланге - в районе Скирманова. С ходу экипажи 58-й танковой дивизии 
и всадники двух кавалерийских дивизий врезались в логово врага, огнем и броней 
пробуравили его оборону и погнали прочь от Москвы. Это был гнев, давший воинам 
силу порыва. И только угроза, возникшая на стыке армий, вынудила командарма 
приостановить наступление ударной группы в Скирманово. 

Бои не прекращались ни днем, ни ночью. Советские воины жгли крупповскую броню, 
превращая немецкие танки в груду обгорелого металла. Гибли сами. На место 
павших становились живые. 

Бывают минуты, когда неимоверная усталость, тупая ломота в висках валят с ног, 
и, кажется, ничего бы не пожелал в жизни, как заснуть тотчас, немедленно, и 
лежать, ни о чем не думая, ничего не испытывая. Но странно приляжешь, сомкнешь 
глаза, а сон не идет, какая-то неподвластная сила вторгается в организм и не 
дает покоя, стучит в голове, будоражит... 

Поздним вечером командарм Рокоссовский прилег в комнате на грубо сколоченную 
деревянную койку. Отвернулся к стене, чтобы не видеть даже полоски света, 
сочащейся сквозь перекошенную дверь из комнаты дежурного. Заставлял себя 
заснуть, пытался в уме вести долгий счет; лежащий на другой койке член Военного 
совета Лобачев всерьез уверял, что только так и можно избавиться от тягостных 
дум, успокоиться, но все равно это не шло впрок. 

Дремота смешала в памяти командарма разрозненные картины сражений... И опять 
ему мерещи