на дороге. Открытая, незащищенная дорога, по которой Гнездилов 
безрассудно пытался проскочить днем и соединиться с отходящими войсками, чуть 
не погубила штаб. На этой дороге смерть подстерегла и Гнездилова. Но ни в тот 
момент, когда роковой снаряд накрыл и разнес на куски мотоцикл и ехавшего на 
нем Гнездилова, ни позже, когда небольшой и почти безоружной группе пришлось с 
боем отходить, никому и не пришло в голову, что в трагичности этого 
обстоятельства повинен сам Гнездилов. Его не ругали, хотя и было за что ругать. 
И не жалели. Его гибель произошла в критические минуты, на самом трудном 
перевале борьбы, когда перед бойцами, обойденными врагом, стоял страшный вопрос 
- жить или умереть. И то, что люди были поставлены на грань катастрофы, 
произошло вовсе не по их вине. Причиной был Гнездилов, его образ мышления и 
действий, и все, чему он учил, как бы вылилось в его последнюю, неимоверно 
тяжелую ошибку. В какой-то мере ошибку Гнездилова сглаживал его личный 
бездумно-храбрый поступок, стоивший ему жизни. Но об этой смерти никому не 
хотелось думать. Как будто вообще не было и самого Гнездилова. Быть может, 
когда-нибудь позже придет кому на ум осуждать его, называть недобрым словом или,
 наоборот, оправдывать, но теперь попавшим в беду людям было совсем не до обид 
и порицаний. У каждого была забота куда более сложная - как вырваться из 
окружения. 

Серая, промозглая ночь как нельзя кстати прикрыла разрозненные остатки штаба в 
балке. От полного разгрома спасла именно эта наступившая тьма. Продержись еще 
часок-другой дневная светлынь, и трудно себе представить, что могло бы 
произойти. Но окутавшая землю темнота взяла под свою защиту попавших в беду 
людей. Они жались сейчас друг возле друга, не зная, что предпринять дальше. 
Ночь давала им возможность собраться с мыслями, обдумать, как же быть. И надо 
было немедленно на что-то решиться, принять какие-то меры, чтобы уйти из балки 
затемно, в противном случае рассвет предательски выдаст место расположения и 
враг накроет группу огнем. 

Неспокойная была ночь, не давали улечься тишине взбалмошно стреляющие пулеметы, 
то и дело будоражили темноту всплески ракет. Вонзаясь высоко в небо, ракеты 
лопались, и на землю стекали кровавые капли огня. Урча, проходили где-то 
стороной немецкие танки. Прислушиваясь к все удаляющемуся шуму, Костров жестоко 
ругал себя за то, что ему не удалось хоть на время задержать их. У него было 
сильное против брони оружие, и он бы, наверное, подбил не один танк. С пригорка,
 где команда занимала позиции, стрелять из противотанковых ружей было очень 
удобно. Колонной выступившие на дорогу танки перемещались совсем на виду. 
Костров готовился вот-вот по ним ударить. Но помешали пикирующие 
бомбардировщики. Почти отвесно падая с неба, они бросали бомбы, потом крыло в 
крыло ходили над позициями, били из пушек и пулеметов, не давая бронебойщикам 
поднять головы. А танки и не стремились ввязаться в бой. Немецкие танкисты 
будто думали, что возиться со штабным людом вовсе не их дело, и на больших 
скоростях ушли вперед, предоставив своей пехоте разделаться с окруженной 
группой русских. "Спасибо, ночь укрыла. А так бы костей не собрать", - подумал 
Костров и поежился, чувствуя, как его начинало знобить. Балка продувалась 
сквозным ветром. Накрапывал дождь, и эта осенняя нудная морось еще больше 
удручала бойцов. Они стояли во впадине балки - притихшие, озлобленные. Никто не 
садился, чувствуя, однако, усталость в натруженных ногах. Все терпеливо стояли, 
чего-то ожидая. Они сознавали свое поражение