Он снял фуражку и стал энергично махать, чтобы садились на повозки, на машины 
или строились в пешие колонны. 

Самому Гнездилову подали рыжую лошадь со связанным в узел хвостом, и полковник 
вспрыгнул на нее не по годам молодцевато. 

- Ого, я еще могу! Есть еще порох! - крикнул он громким, веселым голосом, точно 
стараясь приободрить и ехавшего рядом майора Аксенова, и всех, кто глядел на 
него. - Достаточно было сбить "колбасу", и сразу замолкли... 

Неприятельская артиллерия и в самом деле прекратила обстрел после того, как 
упал на землю аэростат-корректировщик. И однако, шутливый тон комдива, как и то,
 что стрельба унялась, не обрадовал людей - ехали и шли они молча, опасливо 
поглядывая на небо, на затянутый бурыми дымами горизонт. 

Откуда-то издалека наплывал гул. Он привлекал слух каждого. "Уж лучше бы 
зарыться в землю и держаться до последнего..." - думали бойцы, в душе 
недовольные и дневным маршем, и этой в мирное время ласкающей глаз, а теперь 
опостылевшей магистралью. Для колонны, которая растянулась, как многоверстный 
плот, ясно видимая и не защищенная с воздуха дорога была просто гибельной. 

Это знал и полковник Гнездилов. Он понимал, что на каждом километре, теряя 
лучшее, что в иных случаях можно было сохранить, - оружие, технику и боевое 
настроение тех, кто шел сейчас в колонне, - он совершает пагубную ошибку. Но 
как человек военный, ко всему притерпевшийся, для которого чувство опасности 
столь же обычно, как и всякое иное чувство на войне, Гнездилов стоял на своем, 
поторапливал, заставлял двигаться скорее. Воспитанный на повиновении и любивший 
сам безропотно повиноваться, он не мог и не умел щадить людей и не жалел, если 
по его вине потери будут напрасными. "На войне не без жертв" - эта кем-то 
брошенная фраза была для него не столько жестокой, как привлекательной, 
оправдывающей его поступки. К тому же, по его глубокому убеждению, военным 
должна быть присуща твердость. А это значит: принял решение, так хоть убейся, а 
доведи до конца. Изменять же собственное решение, пусть и ошибочное, значило 
выказать свою слабость перед подчиненными и, таким образом, утратить хотя бы на 
время власть над ними, а это всегда чревато тяжелыми последствиями. И когда 
майор Аксенов, завидев вновь проплывшие клином вражеские самолеты, вторично 
напомнил ему, что надо бы свернуть с шоссе и ехать более неприметной и 
спокойной дорогой через лес, Гнездилов посмотрел на него не моргая и сказал: 

- Не учите, майор. Приказ есть приказ. - Спохватившись, что в ответе сквозила 
грубость, он добавил: - Смелость, дорогой мой, города берет! 

- Приказ-то приказом... Да надо бы с умом нам действовать, - все еще не 
соглашаясь, отозвался Аксенов. 

Резко натянув поводья, так, что конь, хрустнув удилами, запрокинул голову и 
остановился, Гнездилов повернул свое тучное тело к майору и скосил на него 
глаза с выражением презрительно-злой настороженности: 

- Что значит - с умом? Как это понимать? 

- А так... - развел руками Аксенов, но договорить ему не удалось. Вдоль дороги, 
будто норовя проутюжить колонну, пронесся самолет: запоздало люди кинулись с 
дороги, рассыпались по кустам и обочинам, ожидая группового налета. Но самолет 
с черной крестовиной взмыл ввысь так же внезапно, как и появился, и хотя никто 
не пострадал от его пулеметных очередей, лица у бойцов стали бледными, унылыми. 


Колонна двигалась дальше. 

Неизвестно откуда взявшийся гул, который раньше доносился глухо, невнятно, но 
почти всю дорогу назойливо сопровождавший колонну, сейчас заметно окреп, 
приблизился и, судя по всему, катился где-то по ту сторону леса. И, странно, 
полковник Гнездилов не