она ни состоялась, я 
дождусь. Что бы с тобой ни случилось, я дождусь, встречу и буду всегда, всю 
жизнь любить тебя, только тебя. 

Н а т а л ь я". 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ 

Никогда Наталья не ждала писем, да и не имела привычки сама заводить переписку, 
а после отъезда Петра ощутила жадную, неодолимую потребность не только самой 
писать, но и ждать, ждать от него весточки и чувствовать, как все же прекрасно 
получать строки, написанные его рукой. 

Ходила на почту всякий раз, как привозили с Хворостянки запакованные под 
сургучными печатями мешки, и опять ждала - ей уже просто совестно было туда 
заглядывать каждый день и спрашивать одно и то же. И вот в один прекрасный день,
 в начале сентября, почтовый агент старик Акимыч с быстрыми глазами и 
неизменной добродушной улыбкой на высохшем лице, перебирая пачку писем, 
остановился на одном, повертел в руках конверт и загадочно крякнул, поглядев на 
Наталью. 

- Ну, молодушка, с тебя причитается. Спляши за свое найденное счастье! 

Наталья взяла конверт, и током хлынула по телу радость, отчего даже закружилась 
голова. Что-то совершенно ни с чем не сравнимое. Как жаль, что Петр не видит ее 
в этот момент и не может понять ее чувств: она плакала, и все в ней 
одновременно пело... 

Письмо Завьялова было короткое, сдержанное и каждым словом расчетливое. Будто 
боясь, что его послание может быть перехвачено и читано другими, он изъяснялся 
намеками, но меж строк Наталья находила такое, что порождало в ней бурю мыслей, 
приводило в трепет. "Скоро, видимо в последних числах сентября, предстоит мне 
дорога далекая и опасная", читала она и ужасалась, видя Петра в трудном походе, 
в сражении, и, как ни хотела отмахнуться от мысли, ей даже подумалось, что он 
уже лежит на поле боя раненый, окровавленный и просит помощи... Наталья даже 
всплакнула, потом совершенно внезапно пришло ей на ум тотчас собраться и ехать 
к нему. Она не задумывалась, что какие-то силы могут ее удержать, что отец и 
сестренка будут противиться, что с работы нельзя уйти так просто, что, наконец, 
по селу рано или поздно пройдет слух о том, что она потащилась за Петром, - все 
это ее теперь не пугало; она считала себя обязанной быть рядом с ним в 
опасности и сделать все возможное, чтобы облегчить его страдания. То, что Петр 
не звал навестить его и устроить хотя бы короткое свидание перед отъездом на 
фронт, немного смущало, но не останавливало ее. Она даже пыталась оправдать 
Петра: не пригласил свидеться потому, что не хотел утруждать ее ни лишними 
хлопотами, ни горечью расставания... 

Глянула в окно, поморщилась: стекла слезились, по ним сползали крупные дождевые 
капли. 

И пока в доме никого не было, начала собираться в дорогу. Уложила чемодан, 
хотела поднять за ручку - тяжел, что-то надо оставить. "Ведь не навсегда уезжаю,
 только проведать". Выложила зимнее пальто - ни к чему оно, не нужны и 
лакированные, с высокими каблучками туфли - там будет не до театра, не до 
веселья. И зачем тащить с собой все платья, не лучше ли взять два: одно легкое, 
набивного шелка, другое - шерстяное, темно-синее, которое можно надеть в 
ненастную погоду. Значит, и чемодан тяжелый не нужен, сподручнее взять саквояж. 


Кажется, все собрано, уложено. Но как же она уйдет, ничего не сказав и не 
попрощавшись с отцом, с сестренкой? Это было бы непростительно, станут искать. 
Нет, надо дождаться. Но как объяснить отцу? Сказать, что еду в Воронеж, а к 
кому, зачем? И стоит ли лгать? 

Оглядывая избу, как бы прощаясь, она взгрустнула. Обычная, ранее успокоительно 
действовавшая, на нее тишина комнат сейчас пугала. Гул ветра в трубе, 
надоедливый треск сверчка бередили сердце. "Хоть бы скорее пришли отец и 
Верочка", - думала она, уже не находя места в опустевшей и как будто тревожно 
притихшей