самолеты. Стрелой скользнула от них тень по 
дороге, и не успели автомашины разомкнуться, как пикирующие бомбардировщики 
почти отвесно кинулись вниз. Одна за другой отвалили от них сброшенные бомбы. 
Бойцы побежали врассыпную - надрывный вой заставил их ложиться где попало. Одни 
упали прямо на шоссе и второпях заползали под машины, другие залегли в 
придорожной канаве, а иные, не страшась первых взрывов, еще продолжали бежать и 
укрывались в ольховой куще. 

Перебежав сюда, Костров упал, прижался к кочке, как бы стараясь обвить ее своим 
телом... 

При первом заходе самолетов полковник Гнездилов не вылез из машины, только 
приоткрыл дверцу и усилием воли сдерживал себя, наблюдая, как бомбардировщики 
бросались один за другим на колонну. И только близкий свист бомбы заставил его 
выскочить из машины и лечь на землю. Невзначай ударившись коленом о мощеную 
дорогу, Гнездилов даже заохал от боли. Сильным взрывом качнуло машину, и по ее 
бокам забарабанили осколки, камни... 

"Тут, пожалуй, и головы лишишься", - воспаленно подумал Гнездилов, сползая в 
канаву. 

Немецкие пикировщики зашли на повторное метанье, и опять грохали бомбы. Упруго 
качала воздух взрывная волна. Очумевший от грохота, Гнездилов проклинал все на 
свете, даже утратил осанку, весь внешний вид начальника, которому, по его 
понятиям, вовсе не пристало поддаваться чувству страха: он лежал в канаве, 
задыхаясь от оседающей пыли, и боязнь быть убитым росла в нем с каждой секундой,
 завладевая всем его существом. 

Прочесав напоследок колонну из крупнокалиберных пулеметов, пикировщики крутой 
горкой взмыли вверх и скрылись за лесом. Гнездилов виновато поднялся из канавы 
и ужаснулся: его машина лежала на обочине, опрокинутая вверх колесами, и горела.
 Видимо, вспыхнул бензин. Он огляделся вокруг. На дороге никого не было. 

- Слушай мою команду! Встать! Бегом ко мне! - во все горло прокричал Гнездилов. 
Никто не отозвался. Лишь немного погодя медленно стали выбираться из мочажины 
люди. 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ 

Положение Западного фронта все ухудшалось. 

Германские войска, преодолевая неорганизованное, но отчаянное сопротивление 
русских, взахлеб упиваясь выигрышно начатой кампанией, рвались на восток. К 
середине июля немецкие войска уже колесили по ухабистым дорогам и нескошенным 
полям Смоленщины. Отсюда, с лежащего на столбовой дороге города, Гитлер хотел 
еще одним рывком достичь наконец Москвы и завершить давно обещанный 
соблазненным легкой поживой немцам свой "блицкриг". 

Угроза нависла непосредственно над Смоленском. Город охватывали две немецкие 
танковые группы, которые, нанося удар с двух направлений - с севера и юга, 
хотели поглотить в огненном, кипящем мешке шестнадцатую и двадцатую армии 
Западного фронта и таким образом развязать себе руки для удушения красной 
столицы, как об этом вещал Геббельс. 

Прижатые к Днепру, советские войска дробились, рассекались на отдельные группы, 
но - чудом казалось! - чем тяжелее и опаснее было русским, тем сильнее 
ожесточались они в своем упорстве и мужестве. 

Дороги в это время являли собой суровый и печальный вид: по одной стороне 
обочины ковыляли в тыл смертельно усталые, с кровавыми повязками, в изодранной 
одежде раненые. Шли они молча, затаив не прощенную врагу обиду. А навстречу им, 
может, равные числом, двигались маршевые колонны; эти шли на передовые. Раненые 
возвращались к жизни, бойцы пополнения шли навстречу смерти. Но в ту тяжелую 
пору мало кто думал о смерти: жестокость войны и нанесенная врагом обида были 
столь велики и так растравили русскую душу, что в мыслях и в сердце не 
оставалось места для страха: это чувство было притуплено, отнято или вовсе не 
дано природой. Защищая развалины города, никому не нужные ни теперь, ни после 
войны, под пулями идя в атаку по нещадно вскопанным полям или стойко, по многу 
часов Обороняя расщепленную и разодранную снарядами опушку леса, люди видели в 
этом большее - свое, родное, отечественное; и, если надо было погибнуть, солдат 
шел на это последнее, что было отведено ему судьбой, и сама смерть понималась 
как необходимость. 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ 

Одна из групп, направлявшихся в тыл, медленно двигалась краем дороги, до того 
медленно, что шедшие, кажется, уже не верили в то, что фронт прорван и им 
грозит опасность быть отрезанными и расстрелянными на этой тоскливой и 
печальной дороге. Ни шум боя, ни гремящие по магистрали немецкие танки, которые,
 обходя советские войска, все шире развивали прорыв, - ничто как будто уже не 
тревожило нестройны