над лесом ракеты, несколько секунд призрачно-зеленые 
отблески плясали наверху, и опять все меркло кругом. Вязкая темень летней ночи 
опутала и лес и землю; едва угадывалась впереди дорога - узкая, тяжелая, 
сдавленная тесно обступившими деревьями. 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ 

Нет ничего горше и трагичнее для бойца, чем ощущение этого скорбного, 
оброненного с тяжким придыханием слова: 

- Отходим!.. 

И прежде чем встать из окопа, помедлит боец, виновато оглядится вокруг и как бы 
нечаянно прикоснется задубленным лицом к земле, на которой лежал, которую 
согревал своим дыханием, ответно греясь земным теплом и защищаясь ее могучей 
твердью. Тяжкая дума придавит сердце: как Же оставлять тебя, земля, если ты 
полита кровью людской, извечно давала жизнь и хотела, чтобы все, глядя на тебя, 
радовались?.. 

Поднимется боец устало, как после болезни, и, угрюмо опустив голову, медленно 
пойдет прочь, сутулясь, опустив плечи - скорее не от тяжести винтовки и ранца, 
а от попранной солдатской чести. 

Еще час назад никто в полку и не помышлял об отступлении. Дотемна, пока враг не 
обошел позиции, дрались красноармейцы у болота, защищая дальние рубежи. 
Казалось, продержись они еще некоторое время, и помощь, которую сулил прислать 
комдив, подоспеет как нельзя кстати, и наверняка можно будет зайти врагу в тыл 
со стороны заболоченной низины, совместными усилиями - фронтальной атакой и 
обходным движением - ворваться в расположение немцев и если не уничтожить их 
начисто, то по крайней мере проредить их цепи и заставить присмиреть на этом 
участке. Находясь на пригорке, откуда удобно и широко виделось поле боя, майор 
Набоков уже зарился нанести этот ответный удар, но с горечью сознавал, что в 
полку на такую дерзкую операцию не хватит сил, а обещанная подмога так и не 
пришла. К вечеру полк, сбитый немцами с рубежа, нестройными группами ушел в 
заросли болота. 

Вечером продолжают будоражить округу глухие, скрадываемые плотным воздухом и 
туманом звуки - где-то за многоверстной далью ухают взрывы, притихнут на время, 
и опять частые удары, отчего стонет и подрагивает земля; ближняя дорога, 
запруженная вереницей машин, неумолчно гудит и звякает цепями, а тут, на 
болотной пойме, ветер точит друг о друга лезвия камыша да зудят комары, 
столбиками висящие над головами. 

Медленно тянется время. Непроницаема темень: шагу ступить нельзя, чтобы не 
споткнуться. Разжечь костер или чиркнуть спичкой не велено. Кто-то, не утерпев, 
высек Кресалом огонь, чтобы закурить, но тотчас на него отовсюду зашипели: 

- Эй, кто там балует? Гаси свет! 

- Погодите, братки... - просит боец, пряча кусок ваты в рукаве, и, обжигая 
ладонь, жадно затягивается дымом, потом заминает огонек, аккуратно кладет 
цигарку за ухо, чтобы докурить в удобный раз. 

Час ли, больше лежат красноармейцы в болоте, а ни приказа, ни вообще каких-либо 
команд не подается. Неизвестность гнетет больше, чем сама опасность. За время, 
правда недолгое, пока вели бои, многие уже притерпелись к опасности, и теперь 
не ощущение страха, не боязнь за свою жизнь, а вот эта неизвестность - что 
случится дальше и долго ли придется лежать в ржавом болоте? - мучает каждого. 

А дорога ревет, гудит, вызванивает цепями, словно на нее надели кандалы. И в 
мерклой, застойной над болотом темноте то и дело взлетают, прочертив в воздухе 
дугу, ракеты; их синевато-мертвенный свет Долго мерцает, и не успеет погаснуть 
одна, как на смену ей летит другая, шипя и разбрызгивая кровинки искр... 

- И как только не надоест немцам пустяками заниматься? - говорит боец, тот, что 
отвел душу в махорке. 

- Почему пустяками? - спрашивает Костров. 

- Ну как же... Ракетницей вон забавляются. Как малые дети! 

- Э-э, не от хорошей жизни они забавляются! - понимающе цедит Костров. - Это же 
они со страху. 

- С какого такого страху? - вытягивая шею и привставая над кочкой, удивляется 
боец. "Как же так, - силится понять он. - Немцы зачали войну, прут на всех 
колесах, и сами же в страхе..." 

Кострову приходится объяснять, что враг хотя и нахально лезет, а все равно 
боится: земля-то для него чужая, небось из-за каждого куста ждет выстрела, 
всюду мерещится ему смерть ответная. 

- Какого же тогда лешего мы высиживаем на кочках? - вмешиваетс