свою заправь, - кивнул на пулемет. 

От неожиданного упрека Костров прикусил язык. При стрельбе пулемет расшатало, 
одно колесо вдавилось в песок, и пришлось площадку выравнивать лопаткой, а под 
колеса станка положить два плоских камня. Костров обнаружил, что ствол пулемета 
накалился, а воды поблизости нет. Он хотел было ползти к ручью, как услышал 
голос капитана: 

- Приготовиться! 

Команда пошла по окопам. Ее повторял каждый. То задорно, будто речь шла о 
каком-то обыденном и веселом деле, то еле слышно, пересохшими губами. 

На миг приподняв голову, Костров увидел по ту сторону дороги, вдоль насыпи, 
мелькающие лобастые каски. Поспешно начал ковырять лопатой дно траншеи и не 
успел отрыть лунку, как со стенки траншеи начала сочиться буро-красная вода. 
Алексею показалось, что она смешана с кровью, и он оглядывался вокруг, ища 
поблизости раненых или убитых, пока наконец не догадался, что такой цвет придал 
воде торфяник. Потом он деловито, стараясь унять волнение, залил воду в кожух, 
вставил новую ленту, на которой ярко блестели медными кругляшками патроны. Пока 
еще было время, хотел поправить дерн на бруствере, и едва коснулся рукой, как 
поверх траншеи послышался посвист пуль, затем - чужие, улюлюкающие голоса. 
Костров припал к рамке прицела и, нащупав цепь атакующих, вспорол воздух 
длинной очередью. Высыпавшие из-под насыпи немцы осатанело бежали к линии 
окопов, заливая округу автоматным огнем. 

- Давай, давай! - кричал Костров второму номеру, который держал на ладони живо 
пульсирующую ленту. В это мгновение ни Костров, ни боец Штанько ничего иного, 
кроме азарта боя, не испытывали. Им было все равно, сколько немцев движется и 
что они затевают, - стреляли без устали и думали только о том, чтобы пулемет не 
заело, да торопливо перезаряжали. Рядом росла куча стреляных, сизо дымящихся 
изнутри гильз. 

Поределая цепь немцев залегла, потом они поодиночке начали отползать за насыпь. 
Костров увидел, как сбоку от него выскочил из траншеи капитан Семушкин, 
размахивая над головой тяжелым пистолетом, во всю силу гаркнул: 

- В а-та-а-ку! За мно-о-ой!.. 

Многократным эхом разбился этот трубный голос над лесом. Задвигалась траншея, 
словно пружиной вытолкнула из своей утробы всех до единого обитателей. 
Красноармейцы ходко, с неподрагивающими штыками пошли вперед, ведя неприцельную,
 скорее для острастки, стрельбу. Немцы, видимо, поняли, что им не миновать 
штыкового удара, начали отступать, отстреливаясь из автоматов, затем поднялись 
и, обгоняя друг друга, побежали скопом. Многие свернули к болоту, спеша 
укрыться за высокими кочками. 

Саженными бросками вырвавшись наперед, Степан Бусыгин догнал дюжего, с 
закатанными по локоть рукавами немца, избоченился и со всего маху ударил его 
прикладом по каске. Пошатываясь, будто спьяна, немец раза три встряхнул головой 
и свалился на рыхлый муравейник. Бусыгин глянул на приклад, заметил на нем 
косую вмятину и побежал дальше. Уже на болоте, на самой трясине настиг еще 
одного. Немец обернулся, схватился было за автомат, но тотчас истошно 
вскрикнул: штык с хрустом вошел ему в грудную клетку. Закатив глаза и падая, 
немец сжал рукой автомат, и он разразился короткой очередью. Пули, не задев 
Бусыгина, вжикнули и срезали несколько камышинок. 

Бусыгин набросил себе на плечо залепленный ряской автомат, презрительно оглядел 
немца, точно желая еще раз убедиться, что о