ГЛАВА ПЕРВАЯ 

Тучи дымились на горизонте. Иссиня-темные, мохнатые, с багровыми подпалинами, 
ползли они тяжко и медленно, будто норовя накрыть и сдавить землю. Синь неба 
густела, заслонялась мраком, но сквозь толщу облаков неистово пробивалась 
распростертая вязь лучей, и на холмы, на спокойные долы, на придорожные лесные 
вырубки и поляны ложились, медленно скользя, косяки света. 

Навстречу тучам поднялся с земли ураган. Пометался по кустам, сгреб дорожную 
пыль и потом, ввинчиваясь, потянулся в небо, с налету кинулся на облака, 
вздыбил их, будто силясь разметать. Переваливаясь, тучи упрямо лезли наперекор, 
все шире заволакивали почти весь западный склон неба. 

И там, в тучах, багровел восход. Каленое солнце висело еще низко над землей. 
Тучи казались обугленно-черными; верхние кромки слились с ночным небом, а снизу,
 будто подожженные, плавились. То и дело под облаками вспыхивали тревожные 
сполохи света, и оттуда, с западной стороны, смутно доносились надсадные 
раскаты грома. 

Солнце, борясь с непогодой, зажгло зарю. Ураган, до того сдержанный и 
неторопливый, окреп в своем напоре и тоже рвал тучи, сбивал их в табун, метал 
из края в край. 

В шуме ненастья рождалась буря... 

Всполошенно, в сумятице разлаженной жизни, наступил этот день двадцать второе 
июня... 

С того часа, как рассветную рань взорвал обвальный бомбовый гул, тревога ни на 
минуту не оставляла людей. 

В прохладе утра вставало солнце, косые лучи огнем полыхали на стволах сосен, 
истомно пахла земля, медленно колыхались на ветру отяжеленные, налитые до 
звонкой упругости колосья ржи, лежали в кустах синие тени только никому не было 
в этом отрады. 

Всю ночь Алексей Костров был на ногах, его забыли сменить, и вместе с Бусыгиным,
 с товарищами по роте он оставался в гарнизонном наряде. Он стоял у крыльца 
штабного домика, стоял как оглушенный, ни о чем не думая, только чувствуя, как 
тяжкая горечь обиды мешает дышать. 

В штабе надрываются телефоны, комдив охрипшим голосом кого-то ругает и требует 
связать его с округом, и никто вразумительно не говорит, что же произошло и 
велика ли угроза. 

Одна группа бойцов прямо за чертой главной дорожки роет на всякий случай ячейки,
 другая залегла в старой канаве, заросшей папоротником. Торчащие из канавы 
винтовки с примкнутыми штыками сверкают угрожающе холодной сталью. 

К штабу отовсюду спешат командиры, всходят на веранду или в нерешительности 
стоят у штаба. И - удивительно - несмотря на тревожное состояние, редко кто 
переходит с ускоренного шага на бег. Как будто в спокойствии этих шагов таится 
сдержанная сила, и люди готовятся мужественно встретить беду. 

И все сумрачны, не хотят взглянуть друг другу в глаза, точно каждый в себе 
прячет большое горе. У штаба появился капитан Семушкин. Лицо заострилось. 
Прошел мимо Кострова и не приметил. Потом вдруг обернулся, рассеянно поднял 
руку, видимо, хотел что-то сказать, но, по обронив ни слова, пошел дальше. 
Какую-то долю минуты еще держал в воздухе руку, точно забыл ее опустить, 
мучимый нелегкой думой. Рядом с Костровым стоит Бусыгин. Этого ничем не 
проймешь. В глазах ни тени растерянности, но в глубине их запала угрюмая, пока 
еще не осознанная тревога. 

Костров чувствует, как рука, сжимающая приклад винтовки, немеет и тело 
наливается тяжестью. Кажется, нервы не выдержат этого долгого мучительного 
напряжения. 

Неизвестно, сколько прошло времени. И к удивлению всех, ни сигнала тревоги, ни 
самолетов в небе, хотя с западной стороны, затянутой рваными облаками, порой 
докатывается гул. Ощущаются внезапные толчки. Терзают эти глубинные звуки землю,
 и она будто вздыхает. 

Что же это значит? Неужели расколотые дали вещают о войне? 

Тревога ожидания гнетет больше, чем самая горькая, но быстро дошедшая весть. 

Вблизи лагеря показался полковой комиссар Гребенников. Он бежал прямо через 
поле, седой от полынного цвета, в мокрой гимнастерке. 

- Началось... - впопыхах бросил он.