нув голову и плавно шевеля в воздухе руками. Все 
быстрее и быстрее. Потом бросился вприсядку... 

Был шестой час утра, когда разъехались. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ 

Млел в сырой духоте июнь. 

Ночь Шмелев провел мучительно. Понуждал себя заснуть, а не мог. Что было тому 
причиной: то ли бередили думы, от которых, как ни силился, не мог избавиться, 
то ли перебои в сердце, ощущаемые все чаще и чаще. Ворочаясь, Николай 
Григорьевич прижимал легонько к сердцу ладонь: тук, тук... Нет... Секунды три 
нет пульса, потом удары гулко колотятся, сердце бьется пойманной пташкой в руке 
- и снова пульс исчезает. Позвать бы врача, но внутренний голос протестовал: 
"Ничего. Жил и буду жить..." 

А сон не идет. Мыслям нет конца, будоражат, теснятся в голове. Наверное, так уж 
устроен человек, чтобы чувствовать, волноваться, переживать, страдать, и ничего 
с собой не поделаешь... 

То вспомнилась ему довоенная беспокойная жизнь в приграничном гарнизоне, и 
предчувствие какой-то тревоги, и тяжкий удар судьбы - тогда ему так и не дали 
свидеться с семьею... То померещилось, что он на НП следит, как стрелки ожидают 
завершения артподготовки и порываются к броску. Шмелев старался припомнить, где 
и когда это происходило. Перед глазами зримо торчал редкий, зябкий осинник... И 
с той стороны бьют минометы, от их навесного огня ни укрыться, ни залечь: 
кругом мочажины... Нет, Шмелев решительно не мог припомнить, где это было: его 
армия нередко наступала по такой местности... 

Память чудодейственна! Рождаемое в ней мгновенно способно охватывать столь же 
мгновенно не одно событие, не одно лицо, а цепь событий, порой всю жизнь... 
Значит, человек в труднейшую пору, скажем, перед атакой, когда нужно бросаться 
на огнедышащие укрепления, в предчувствии чего-то рокового, неизбежного, 
способен вспомнить и увидеть пережитое, выхватить издали знакомые лица, 
свидеться с ними, попрощаться, вспомнить свою жизнь - коротка ли она, или 
длинна... 

Было и такое... Петроград, ночной и холодный. Штурм Зимнего. Оттуда, из утробы 
дворца, где засело Временное правительство, хлещет свинцом, а молодой Шмелев 
подстроился к красногвардейцам и, посчитав в эти минуты сам себя 
красногвардейцем, идет на штурм. Опасно, пули юнкеров никого не щадят... 

А было и другое - тишина, как вечность. Лестничная клетка жилого дома за углом, 
этаж невесть какой - только высоко. Так высоко забрались, даже холодно. Ах, это 
дом какого-то купца, и окна разбиты, гуляют сквозняки... Жмется к нему, под его 
одежонку Катерина, его Катя... Поцелуй горяч, обжигающе горяч и сладок. 

- Сколько же этажей? Я устала... - шепчет Катя, глаза ее улыбчиво искрятся, а 
ему, Коле, хочется еще целоваться, значит, и подниматься еще выше, под самую 
крышу. Так условились: на каждом этаже целоваться... 

Видится и по сей день Николаю Григорьевичу та прекрасная ночь. "Катя, Катя, - 
шепчет он сейчас, - ты далеко от меня, но ты со мной, и сердце твое заодно 
стучит с моим сердцем. Может, оттого и боль, и щемит в груди..." 

Под утро сон сморил. Снились какие-то бессвязные кошмары, проснулся с чугунной 
головой. Глянул на часы, сел в постели и несколько минут колебался: позвать ли 
врача, посоветоваться с ним или начинать обычный день. Что-то давило висок, во 
рту пересохло, побаливала голова. Но зачем же звать? Зачем им-то, врачам, и 
самому себе доставлять хлопоты и беспокойство? 

Шмелев не привык без особой нужды менять свои планы. "Здоров и свеж как 
огурчик", - усмехнулся, заставил себя усмехнуться. Тут же Николай Григорьевич 
вспомнил, что договаривался с Иваном Мартыновичем Гребенниковым провести 
половину этого воскресного дня на прогулке. Впервые за длительное время они 
решили совместно отдохнуть, подышать свежим воздухом, осмотреть императорский 
дворец Сан-Суси, послушать органную музыку. 

Он решительно поднялся с постели и стал одеваться. 

Зашел Гребенников, вместе позавтракали и отправились в путь. 

- Что-то ты бледный сегодня. И под глазами круги. Уж не приболел ли, Николай 
Григорьевич? - озабоченно спросил Гребенников, когда они подходили к автомобилю.
 

Шмелев провел пальцем под глазами, равнодушно ответил: 

- Просто ночь будоражная, плохо спал, прежде такого не бывало и быть не могло. 

В тех местах, которые пощадила война, растения, особенно глицинии и розы, цвели 
и благоухали. Пели птицы. Пчела залетела в салон автомобиля и билась о боковое 
стекло. Шмелев, рискуя быть ужаленным, осторожно поймал пчелу в свою 
генеральскую фуражку, выпустил наружу и смотрел вслед, пока она не скрылась в 
звенящей синеве. 

Они довольно долго бродили по дворцу, осмотрели убранство залов, сохранившиеся 
в некоторых из них картины. Одна из них, кисти мастера XV века, изображающая 
бородатого старика с молодыми, проницательными, л