ой дверью. Борман свирепел, грозя слугам 
пистолетом, чтобы несли канистры, обливали скорее бензином. Злился и 
приковылявший позже всех Геббельс. Фрау Магда не пошла, она занялась своим 
делом, умерщвляя ядом по очереди, одного за другим шестерых своих детей... 

Борман силой вытолкнул из-за стальной двери Кемпке, и тот, схватив бак, 
пригнулся, подбежал к яме. Сорвал пробку с бака, начал поливать бензином трупы. 
Низко пригибаясь, побежал за второй канистрой. 

Силы вдруг покинули Кемпке, и он, шатаясь, еле добрел до стальной двери. 

- Я не могу этого делать! - сказал он и, не в силах совладать с собой, 
приткнулся к стенке. 

Отто Гюнше и Линге взялись носить баки и поливать. 

Вихрь артиллерийского огня усилился. 

Гюнше схватил тряпку, смочил бензином. 

- Спичку! 

Доктор Геббельс, черный как сажа, достал из кармана коробку и протянул Кемпке. 
Тот взял тряпку и поджег. Едва вспыхнул огонь, Кемпке бросил горящий шар, 
который упал на трупы, политые бензином. 

В одно мгновение взметнулось кверху огромное пламя и поднялось облако черного 
дыма. Этот столб дыма казался зловещим на фоне горящей столицы. 

Бормана охватил истерический смех. Он хохотал как одержимый. Потом, озираясь 
вокруг, искал кого-то глазами. Исчез преданнейший фанатик Геббельс, чтобы 
вместе с Магдой повторить то, что сделал Гитлер. Нет Кребса, без пяти минут 
начальника генштаба, нет и старшего адъютанта генерала Бургдорфа - они исчезли 
из бункера... 

Последние обитатели бункера вместе с Мартином Борманом решаются бежать. Только 
бежать. Кемпке предусмотрительно заглянул в комнату-покои Гитлера. Все тут 
напоминало еще о смерти: и миндальный запах цианистого калия, и пистолет на 
красном ковре, и пятна крови на полу. Он пошарил по стенам испуганными глазами: 
наискосок от него висел небольшой портрет матери Гитлера в молодости, а над 
письменным столом одиноко - портрет Фридриха Великого. 

Кемпке лихорадочно бегал из угла в угол, ворошил комоды, стал разламывать замки 
чемоданов и набивал карманы ценностями, совал за пазуху бриллиантовые, 
платиновые и золотые ожерелья, браслеты, перстни... Всего было много, и все 
хотелось унести. 

Кемпке вытер с лица пот и, воровато озираясь, шагнул за дверь. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 

Придя в себя, Алексей Костров потрогал забинтованную голову, поводил глазами, 
затрудняясь понять, где он и что с ним. Как бы в ответ чья-то мягкая ладонь 
успокоенно погладила его по лицу и поправила в головах скатку шинели. 
Осмотревшись, Костров понял, что лежит на какой-то повозке, в соломе, и 
впряженная лошадь мечется, еле удерживаемая под уздцы Нефедом Горюновым. 
Старается попридержать лошадь и фельдфебель Вилли Штрекер, но не знает, как это 
сделать, и откровенно боится горячей коняги. Поблизости стоит пушка, лошадь 
огнисто косит на нее глазами и при каждом выстреле порывается вырваться и 
метнуться вскачь. 

Головные боли у Кострова поутихли. Только ныла в коленке нога. Подвернул, что 
ли? Ах да, зашиб, еще там, в метро... У Штрекера он спросил притихшим голосом: 

- Вилли, скажи, где мы? 

- О товарищ... Вон имперская канцелярия, а подальше, влево, рейхстаг, - указал 
немец рукой. 

- Товарищ подполковник, все в порядке, - вмешался Нефед Горюнов. - Мы самый раз 
поспели... С вами-то, правда, случилась оказия... Позвали фельдшерицу из 
санпункта... 

- Зачем? Ради меня? - привставая на локте, удивился Костров. 

- Мы же боялись, а вдруг что-нибудь опасное... Но все обошлось ладно. Комком 
асфальта задело... Только задело... - успокаивая и самого себя, говорил Нефед. 
- Ну вот мы с Вилли остались при вас, повозку искали, а остальные ребята, 
немного отдохнув, ударили по немцам с тыла, когда наши-то встали. 

В это время-Вилли Штрекер, порываясь что-то сказать, поглядывал в сторону, на 
уцелевшие дома, наконец собрался с духом, заговорил. Он посчитал возможным 
отпроситься, чтобы побывать дома, хоть узнать, живы ли родители. Костров 
согласился. И, будто навсегда прощаяс