армию на войну, следует убеждать всех и вся, что 
Германии грозит опасность со стороны большевиков и нужно упредить их удар, 
начать превентивную, то есть упреждающую, войну. И фон Крамер поверил. 

Оглядываясь на прошлое, Крамер понял, что у него не было прошлого. Нет, оно 
было, прошлое. Он тоже вложил свою долю в войну, летал даже на разведку 
предвоенных советских аэродромов. Вспомнил, как однажды его вместе с экипажем 
посадили на аэродроме где-то в Белоруссии, кажется, у города Слонима. Тогда его 
отпустили. Русские все-таки проявили доброту, верили в пакт о ненападении... 

Обстрел площади перед имперской канцелярией участился. Фон Крамер поднялся и 
двинулся, петляя между дымящимися развалинами. Путь ему преграждали груды 
ломаных стен, вывороченные огромные камни и сплетения железных конструкций, 
плавленого металла. Все деревянное, что некогда было достоянием и украшением 
домов, особняков, квартир, было вытряхнуто, как труха на свалку, и горело 
жарким и чадным пламенем. Он видел битую саксонскую посуду, кровати, куклы и 
портреты, много портретов, порванных, но с которых все еще улыбался человек с 
усиками и челкой, спадавшей на узкий некрасивый лоб. Властелин улыбался тому, 
чего достиг и что произошло. Он шел против России, объявив этот поход крестовым,
 против большевизма - в защиту якобы западной, прежде всего немецкой, 
демократии. Но какая эта демократия, в чем она выражалась? Только в одном: все 
должны верить, повиноваться ему, Гитлеру. Все должны кричать и кричали: "Хайль 
Гитлер!" Вспомнился Крамеру попугай у бургомистра. Усмешка скользнула по лицу 
Крамера, когда, будто въявь, он снова услышал, как этот преданный и обученный 
попугай кричал: "Хайль Гитлер!" Чего греха таить, и сам Крамер, когда однажды 
вошел в кабинет фюрера, поприветствовал его повешенный на спинку кресла мундир 
словами: "Хайль Гитлер!" 

Крамер шел и шел. Улиц и кварталов как будто и не было, все смешалось в диком 
танце войны. Он перепрыгивал через камни, спотыкался о невидимые мотки проводов,
 падал, зашибая колени, полз, обдирая до кровавых ссадин руки, ложился, чтобы 
передохнуть и набраться сил. А мысли не давали покоя, мысли выворачивали душу, 
мысли кричали... 

Нет прошлого. А так ли? Было оно, прошлое. Невольно вспоминал тех, кто его 
предостерегал, не давал упасть. Ему говорил, ему внушал отец Гертруды, старый 
папаша Карл: "Пойдешь на Россию, и начало твоего пути будет твоим концом". Вот 
и пришел этот конец. И ради чего, кому он, Крамер, служил? Ради кого тысячи 
молодых офицеров, миллионы солдат шли на фронт, исполненные такой веры и такого 
заблуждения, какого, быть может, не знала история мира. Сотни тысяч умирали с 
гордой улыбкой на устах, они и мертвые порой улыбались. Это не раз видел на 
поле боя фон Крамер. Но ради чего? Ради любимого отечества, нашего величия, 
жизненного пространства, ради будущего наших детей?.. Нет и нет. Умирали за вас,
 промышленники Крупп и Шахт, умирали за ваше благополучие, за вашу жажду власти 
и наживы... Кто-кто, а он-то, офицер особых поручений, знал, что молодые парни 
из семей рабочих, ремесленников, крестьян, мелких торговцев тысячи, нет, 
миллионы гибли на фронтах, а партийные руководители, такие, как Геринг, 
ходивший в красных сафьяновых сапожках, при золотых пуговицах на мундире, 
пожинали плоды побед, наживались на крови масс. Они партийные боссы, придворные 
слуги, фельдмаршалы, гаулейтеры, группенфюреры - жили всласть, копили огромные 
богатства, стягивая их со всей Европы, хапали имения, воздвигали дворцы, делили 
земли в разных странах и особенно в России, а обманутый народ погибал. Человек 
был для них только орудием ненасытного честолюбия, удовлетворения пресыщенных 
страстей. Они потопили в крови народ, массу... О, какие чудовищные тираны!.. 

Напрягая силы, фон Крамер двигался дальше. Кажется, он уже в зоне ничейной 
полосы, потому что звуки выстрелов пушек и гау