- Не я, а противник... Этого и стоило ожидать. 

- Чего? - с недовольством спрашивает Конев и впивается в начштаба сверлящими 
глазами. И понимает Петров, нутром чувствует, как нелегко в этой ситуации 
командующему. В нем самом, в генерале Петрове, взыгрывает страсть недавнего 
командующего. 

- Я предлагаю такой вариант: сосредоточить усилия на борьбе с изолированными 
друг от друга неприятельскими группировками, на правом фланге - в районе 
Котбуса, а на левом - в Герлице. Эти группировки, наносящие фланговые удары в 
основание прорыва, имеют намерение сбить нас и потопить в Нейсе и потому 
особенно опасны... А на главном направлении временно... 

- Что, временно? - перебил командующий. - Задержать? Приостановить развитие 
прорыва? 

Угадывая в горящих глазах командующего явное раздражение, начальник штаба 
сдержанно смолк, а маршал ответил нервно: 

- Промедление обернется против нас. Всякие задержки пагубны. И твое решение - 
отвести угрозу фланговых ударов противника, срубить их - верное. Займись этим 
сам... Направь массированный удар авиации по ним, подвижные средства артиллерии.
.. А я поеду... 

- Далеко, товарищ командующий? 

- В горловину прорыва... Двигать, проталкивать войска. 

Не прошло и пяти минут, как "виллисы" укатили. "В обычной обстановке спокоен, 
уравновешен, даже флегматичен, а в деле горяч, поистине под стать своей 
фамилии!" - подумал вслед маршалу Петров. 

...Война для маршала, как и для его товарищей по фронту, была слишком долгой - 
целой вечностью! Устал маршал и от тяжестей напряжения, и от грохота взрывов, и 
от поля боя. Сейчас его не занимали ни вдавленные в землю пушки, ни обгорелые и 
разбитые чужие и свои танки, ни убитые солдаты - командующий отвернулся от поля 
недавнего боя и смотрел на видневшийся впереди лес. Из-за леса доносилась 
канонада, и командующий, торопясь туда, знал, что там сейчас ведут сражение 
наши прорвавшиеся головные силы. Шоссейная дорога, по которой ехал маршал с 
охраной на трех "виллисах", вползла в гудящий от пожара лес. Жарко пылали 
подступающие близко к дороге ели, смоляные ветки, будто раскаленные прутья, 
шипели, брызгая огненными шапками хвои. 

- Мы тут захряснем, - протянул адъютант, тревожась больше всего за маршала. 

- Вон правее возьмем, через низину. Проверьте. 

Адъютант побежал по заболоченной низине, увяз в жиже по самый верх голенищ, 
едва сапоги вытащил. 

- Затоплена, товарищ маршал, увязнем, - простонал он, вернувшись. 

Сзади подъехал наш танк. Лязгнул приподымаемый люк, высунулся по грудь танкист, 
весь чумазый, как черт. 

- Кто будете? 

Адъютант показал ему свои документы, что-то пошептал на ухо, и танкист спрыгнул,
 отдал рапорт командующему, предложив свое место в танке. 

- Побываете в нашем доме! - пошутил он. 

Маршал ответил, что дом их надежный, но ему как-то неудобно забираться с 
непривычки, и влез на корпус. По бокам от него прилегли на броню адъютант и 
автоматчик. 

Рванулись вперед, потонули в клубах дыма, в пламени, которое с деревьев 
норовило по-змеиному ужалить огненным языком металл; не продыхнуть въедливый 
дым, горело лицо от адской жары... И когда пересекли пылающий лес, маршал 
невозмутимо стряхнул с пилотки черную золу от носившихся в воздухе горящих 
еловых веток, потом оглянулся и, убедившись, что следом за танком проскочили и 
"виллисы", сказал довольным голосом: 

- Вези до штаба в качестве десанта! Может, поставите на котловое довольствие? - 
спросил уже в шутку. 

- Пожалуйста, только, боюсь, опоздали. 

- Почему? 

- Свернулась война-то. 

Армия, куда они вскоре приехали, была танковой, и командовал ею генерал Рыбалко,
 прослывший мастером глубоких танковых рейдов. И сейчас командарм докладывал 
командующему фронтом обстановку, называл наименования противостоящих сил и 
разби