ились: 
часовой, похоже, осмотрел крысу, потом пихнул к заключенным. Ее немедленно же 
выкинули обратно. Часовой прокричал что-то злое в щель между дверью и косяком, 
но дохлую крысу уже не водворил снова в барак. 

Вечером принесли скудный ужин из свекольного варева и жидкого кофе, а ранним 
утром изнуренных и невыспавшихся погнали под конвоем в горы. 

Заключенные работали в карьерах вручную, пользуясь кирками и лопатами, 
выламывали камень, нагружая им крохотные платформы, передвигающиеся по 
узкоколейной дороге. 

Когда Бусыгин впервые разглядел отроги гор, возле которых располагался лагерь, 
у него сжалось сердце: эти горы до боли напоминали его родные места в 
предгорьях Алтая, к югу от Новосибирска, при горной речке Кондобе. Так же круто 
спадали они к реке, и слоистые горные породы тускло взблескивали в лучах 
оживающего весеннего солнца, так же темнели невысокими зарослями расщелины, так 
же вдали небо вплотную опускалось на сглаженные, лишенные острых вершин горы. 
Правда, эти горы были пониже да и более обжиты, чем горы на родине Бусыгина. 

Возвращаясь из каменоломен в лагерь, Бусыгин брел в неровном строю. Как путами, 
сковывало его чувство адской усталости и обреченности, которое заставляло 
отрывать взгляд от гор, угрюмо и безразлично смотреть вниз, под ноги, - и 
вместе с тем крепло желание порвать неровный строй, оттолкнуть конвойного и, не 
думая о последствиях, не оглядываясь, забыв все, идти туда, где небо опустилось 
на горы, напомнившие ему горы его детства. Мысли эти и желания, наверное, 
отразились на его лице, в походке. Конвойный, крупноносый, рыжий немец, слегка 
потеснив его соседа, подошел к нему, толкнул в плечо автоматом, сказал 
предупреждающе: "Шнель! Шнель!" 

Как с первых же дней убедился Бусыгин, работали в лагере не спеша. Черт его 
знает, зачем немцам этот камень, да еще под конец войны, но если он им нужен, 
значит, он во вред всему свободолюбивому человечеству. А поэтому камня 
старались нарубать точно столько, сколько было необходимо для того, чтобы 
заключенных не лишали пайка. Да и при случае, когда охрана отходила в сторону, 
кое-кто из заключенных, не жалея при этом сил, хоть и нелегко было добывать 
посредством кирки камень и на тачке поднимать его из глубокого карьера на 
поверхность, старался несколько добытых камней обрушить вниз, назад, в карьер. 
Таким образом, камня добывалось мало, но это никого из лагерной охраны не 
смущало. 

Уже вечером Анастас Казарян, назначенный самими пленными старостой блока, - 
несмотря на изнуренность, очень красивый парень с блестящими черными 
насмешливыми глазами - подсел к нарам, приложил горячую руку к шее Степана, 
сказал с кавказским акцентом как бы в напутствие: 

- Береги силы, сибиряк. Нервы держи в узле, слушайся умных людей... Меня слушай,
 а главное - никуда не суйся. Приглядывайся и береги, дорогой, силы. Вон те 
горы видел? - указал он за окошко под потолком. - Горы небольшие и невысокие, 
не такие, как наш Кавказ... Так вот, скоро перешагнут эти горы наши, и придет 
свобода. 

И действительно, скорое завершение войны уже чувствовалось во многом: в том, 
как загорались лица заключенных при чудом проникших в лагерь вестях с фронтов 
великой войны, в нерешительности и робости, вдруг появившихся у охранников при 
обращении с военнопленными, в том, что кое-кто из немцев стал уже откровенно 
заискивать перед узниками, стремясь обеспечить себе к часу расплаты хоть 
сколько-нибудь приличную характеристику, позволяющую надеяться на снисхождение. 


Приноровиться к лагерной жизни Бусыгину помогал тот же Казарян. По его команде, 
учитывая комплекцию Степана, иногда давали ему лишних полкотелка баланды и 
побольше каши из желудей, которые были собраны впрок и из которых лагерники 
приспособились делать нечто схожее с крупой. Казарян предостерег Бусыгина от 
близкого общения с одним из пленных маленьким, плюгавым, находящимся в бараке 
на подозрении в тайном доносительстве. Через несколько дней на нарах, рядом с 
Казаряном, оказалось свободное место, и они устроились бок о бок. 

Редкостная жизнестойкость Казаряна сказалась в том, что, несмотря на все тяготы 
лагерного режима, он сохранил бодрость и юмор. Лицо у него было подвижное, 
мгновенно меняющееся выражение передавалось другим; он не знал уныния и радужно 
смотрел на свое будущее. Именно такой товарищ нужен был Бусыгину. 

Очень скоро по обрывкам туманных фраз, по намекам и взглядам Бусыгин понял, что 
Казарян играет какую-то тайную руководящую роль в лагерном братстве, но 
постарался не думать об этом и не наблюдать за старостой блока. Придет время, и 
ему, наверное, все скажут, все объяснят, пусть новые товарищи получше 
приглядятся к нему, да и он получше освоится в новой для себя обстановке. 

Анастас Казарян на фронте был рядовым минометчиком, трижды его ранило. 
Последний раз раненым угодил в плен. Чтобы скрыть от охраны свои намерения, он 
согласился быть старостой блока. 

Укладываясь спать и одеваясь после побудки, Бусыгин и Казарян рассказывали друг 
другу о себе. 

Но короткой оказалась