брюква, 
кормовая свекла, похлебка из отрубей) и поместить не в карцер, а в общий барак. 
На этот счет у Клауса было свое мнение: пусть расскажет, как там у него в душе 
- приятны ли ощущения от ледяной воды? 

Конвоиры подвели Бусыгина к бараку, толкнули в дверь, следом за ним лязгнул 
железный засов. Бусыгин постоял у двери, сгорбясь и в полумраке ища глазами 
свободное место на нарах. Отовсюду на него устремились глаза пленных. Ни фигур 
людей, ни даже их лиц не различил, померещились только одни эти глаза, горящие, 
огромные в своей страшности, и он поежился, хотел присесть тут же, у порога. С 
ближних нар узник, сплошь заросший волосами, сделал ему знак, чтобы сел 
куда-нибудь еще. В руке этот человек держал обломок штукатурки и, как определил 
Бусыгин, проследивший за его дальнейшим взглядом, целился в довольно большую 
нору, прогрызенную в стене возле пола. 

Бусыгин сел в сторонке, чтобы не мешать охоте на крысу. Но узники не стали 
ждать, когда появится злополучное животное, задвигались на нарах, да и 
обладатель кома штукатурки перестал охотиться, тоже придвинулся к Бусыгину. 
Стали расспрашивать. Говорили на английском и французском языках. Степан не 
понимал, о чем его расспрашивали. Заросший бородою, с закругленными широкими 
бровями пожилой человек, намеревавшийся прикончить крысу, оказался французом. 
Он сказал, что сможет объясниться и по-немецки, знает немного русских слов. 
Бусыгин стал говорить с ним на том ломаном немецко-русском языке, дополненном 
жестами, на котором он, Бусыгин, научился говорить за время плена. 

Француз спросил его, кто он по национальности. 

- Русский я, из Сибири, - объяснил Бусыгин. 

Заинтересовавшись, узник опустил на кусок штукатурки руку. В это самое время в 
норе показалась усатая крысиная мордочка. Бусыгин резким движением головы 
указал на нее французу, но крыса, уловив опасность, тут же скрылась. 

- Русский - корошо, ошень корошо, - промолвил француз, снова поднимая руку со 
своим метательным снарядом. 

Не утративший военной привычки, Бусыгин знал, что их могут подслушать, нагнулся 
и поглядел на дверь. Там, снаружи, неровной, какой-то ковыляющей походкой 
вышагивал часовой. Сквозь щель-отдушину для воздуха, проделанную под обитой 
жестью дверью, были видны только его высокие бордовые ботинки с частой 
шнуровкой. 

Француз легонько потолкал Бусыгина в спину, приглашая к разговору, и, когда тот 
приподнялся, спросил: 

- Война... Где театр?.. Ты? - ткнул он Бусыгина в грудь сдвоенными пальцами. 

Узнав, что Бусыгин воевал в Сталинграде и там в обморочном состоянии захвачен в 
плен, узники опять загудели, и пожилой француз, которого, наверное, слушались, 
жестом прервал их разговор. 

- Сталинграден - это корошо! Виктуар - победа! - восхитился он, уже обращаясь к 
Бусыгину. 

- Вива! - воскликнул рыжеволосый парень, глаза которого засветились такими 
веселыми огнями, которые напоминали, что когда-то этот человек был полон 
незатухающего веселья, а теперь от него, былого, остались только горящие 
упрямыми искрами глаза да как-то странно усохшие от длительного недоедания щеки 
и нос. 

- А охота знать, ты откуда, где тебя подцепили?.. - поинтересовался у француза 
Бусыгин. 

- О, корошо! Мы - армия де Голля! Моя фамилия Туре... Мишель Туре... Ля гер. 
Локомотив, рельсы, эшелоны - вон! - взмахнул он рукой в воздухе. Маки... 
партизаны из департаментов Савойя, Верхняя Савойя, Корез, Дордонь... 
много-много нападать... Германская армия спать не мог! говорил француз. 

- Братья, значит. Побратимы, как мы говорим, - дослушав его, произнес Бусыгин. 

Укладывались на нары. К пытавшемуся уже задремать Степану кто-то подошел, и он 
разглядел черноволосого мужчину. 

- Извини меня, - твердо, без мягкого выговора, зашептал мужчина. 
Предосторожность никогда не вредит. Я - армянин Анастас Казарян... И пожалуйста,
 отдыхай, - он крепко стиснул Степану руку и ушел. 

В сумерках француз все-таки подкараулил и точным ударом сокрушил крысу и 
выкинул в щель, под ноги часовому в бордовых ботинках. Шаги приостано