о, ему сразу нравились, он все 
равно не спешил давать согласие. "Посоветуемся с товарищами", - сказал он и на 
этот раз Жукову, попросив, однако, прислать реальные соображения в Ставку и 
назвать потребное количество прожекторов. 

"Чувствую, согласится", - облегченно вздохнул Жуков, вешая трубку. 

Подсчитал нужное количество прожекторов на километр по фронту, дал телеграмму в 
Ставку. А ночью позвонил Сталин, сказал по привычке кратко: 

- Товарищ Жуков, мы обсудили вашу идею об ослеплении врага... Хорошая идея! 
Сегодня сняли часть прожекторов с соседних фронтов и отгрузили в ваш адрес... 

Была ночь. Жуков дал распоряжение на 8.00 собрать командующих и начальников 
штабов армий и прилег на топчан отдохнуть. 

Утром к штабу фронта беспрерывно подъезжали легковые автомашины, 
преимущественно зеленые вездеходы. В кабинет к Жукову вошел пожилой, седеющий 
Берзарин, человек много переживший; прибыл долголицый, с добродушно-спокойными 
глазами Катуков, слава о котором начала греметь еще под Москвой; молодцевато 
стройно и заметно горделиво прошагал генерал Чуйков, садясь, он расчесал 
вьющиеся барашком волосы... Входили, входили... 

Маршал Жуков сидел за широким столом и каждого входившего встречал кивком 
головы, а то и улыбкой, отчего появлялись на щеках ямочки и по-русски 
приветливо светились глаза. Дивились командующие: суровость будто в нем и не 
ночевала, стало быть, сообщит всем важную приятную новость. 

И когда все расселись, Жуков встал, заговорил, не сдерживая волнение: 

- Начало Берлинской наступательной операции назначено на 5.00 16 апреля 1945 
года!.. 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ 

Из лагеря в лагерь... Из барака в барак... 

И все они, лагерные бараки, одинаковые, промерзлые, продуваемые сквозняками, с 
узкими глазницами окон. Никакой разницы в обличье часовых и надзирателей - все 
на одну колодку сбиты. Порядки и режимы - тоже стереотипные, истинно рейховские,
 заведенные по строжайшему указанию угрюмого, со свастикой на рукаве 
рейхсфюрера Гиммлера. 

"Каждому свое", - предостерегали Степана Бусыгина слова на черных пластинках, 
прибитых к воротам, но, попадая в лагерь, он скоро убеждался: какая же дикая 
ирония содержится в этой надписи! Людей пачками, как патроны в тесные обоймы, 
вталкивали в бараки, пачками гоняли, травя собаками, на работы, пачками вели на 
расстрел, пачками сжигали в дымящих день и ночь печах. Где уж тут каждому 
свое?! 

Там, на итальянском полигоне Реджо, Бусыгина не расстреляли, как братьев Черви. 
Славяне-военнопленные, особенно русские, захваченные немцами, принадлежали 
только им, как особо наказуемые заключенные, и окончательно распорядиться ими 
могли лишь в рейхе. 

Судьба пока странным образом щадила Степана Бусыгина, но она же, эта судьба, и 
ударила безжалостной рукой. 

После долгих мытарств по лагерям, которые свертывались по мере того, как 
полевые солдаты Гитлера теряли рубежи и территории, Бусыгина вместе с другими 
пленными уже в конце марта привезли в концлагерь, размещенный в самой Германии, 
в горах Баварии. На плацу их заставили остановиться. И старший конвойный 
команды сдал пленных под расписку коменданту, заметив при этом: 

- Гуси эти... особо опасные преступники! - и кивнул, как показалось самому 
Бусыгину, в его сторону. 

- Мы строго выполняем приказ Гиммлера: физически здоровых пленных, делавших 
попытку к побегу, посылать на каменоломни... Кто же преждевременно убивает 
способную к работе скотину? 

"Выжмем соки, как из лимона", - подумал нравящейся ему присказкой комендант 
лагеря оберштурмфюрер и принял пакет из рук старшего конвоира. В этом пакете, 
который часом позже разглядывал комендант, значились некоторые, наиболее 
характерные данные о пленных. Дольше обычного он задержал свое дорогое время на 
"послужном" списке Степана Бусыгина, при этом восклицал, цокая языком: 

- О-о, от самого фельдмаршала Паулюса, по его приказанию... - И тотчас 
поморщился, прочитав: "Побег... Побег... Побег..." 

Недолго раздумывая, он вызвал старшего надзирателя, дал прочитать пакет и 
приказал ему содержать под особым надзором русского Бусыгина и еще некоторых 
пленных. 

Поместили Степана Бусыгина в девятнадцатый барак блока "В" заключенные называли 
этот блок тюрьмой в тюрьме. Начальником блока был офицер-эсэсовец Клаус 
Зальцбергер, потерявший левую руку на Восточном фронте и изъявивший желание 
продолжить службу фюреру в качестве охранника концлагерей. Низкого роста, 
коренастый, с глазами округлыми, совсем смирными, как у совы, когда она смотрит 
на вас днем, он отличался прямо-таки изощренной жестокостью. Клаус Зальцбергер 
испытывал неизъяснимое наслаждение, глядя на коченеющих от мороза заключенных, 
по его приказу посаженных в карцер в чем мать родила. 

Карцер представлял собой ряд изолированных друг от друга, но имеющих выход в 
общий коридор клеток из колючей проволоки. Каждая клетка имела площадь полтора 
на полтора метра, а сверху, м