илий. "Серьезных..." - повторил он 
вслух и мрачно насупился. Присел, шинель сама собою сползла на спинку кресла. 
Взял огромный цветной карандаш, долго водил по карте, разглядывая высоты, реки, 
квадраты строений, и возвращал себя опять к мысли о крупных потерях. Надо брать 
Зееловские высоты как можно скорее, а как? Какими силами? Терять технику и 
людей - и это теперь, под конец войны? Он, командующий, может приказать войскам 
идти на прорыв, и они пойдут, прорвут оборону, сломят любые укрепления, но 
прорыв этот обойдется слишком большой кровью... Нет, в нем говорил голос не 
только командующего, но и просто человека, отца. Нельзя жертвовать людьми. Надо 
искать другие пути. Как бы там ни было, а придется взламывать оборону на 
Зееловских высотах. 

Жуков позвонил по аппарату ВЧ правому соседу - маршалу Рокоссовскому, справился,
 как идут дела, тот обрадованно сообщил, что его фронт сокрушил немецкую 
группировку в Померании, добивает разрозненные части. "Основные войска уже 
сегодня двинем вам на помощь, чтобы долбить с севера", - не утерпел добавить 
Рокоссовский. 

"С Померанией покончили, - как бы продолжая телефонный разговор, подумал Жуков. 
- Боковой удар отведен. Ну а как взломать оборону перед моим фронтом?" 

Командующий, будто не веря пометке на карте, провел прямую линию от плацдарма у 
Зееловских высот до Берлина, вновь смерил линейкой расстояние - около 
восьмидесяти километров. 

- Два, от силы три часа на танке. Один недолгий бросок! - вслух подумал Жуков. 
Но это короткое расстояние на самом деле потребует много дней, жестокой борьбы. 
Каждый шаг будет даваться с трудом, потребует много жертв. А он, Жуков, этого 
не хотел. И цветы на подоконнике, будто забытые кем-то, не то врачом, не то 
девушкой-поваром, как бы напоминали о весне, о торжествующем начале жизни. 
Маршал взял пучок цветов - это были подснежники, - понюхал, ощутив их 
холодноватый запах, запах первой зелени, начала весны. - Нет, лишних жертв надо 
избежать, очертя голову нельзя лезть. Но что сделать? Что? 

Командующий встал, прошел в приемную, велел подать машину. Куда поедет - не 
сказал, но уже застегнул шинель на все пуговицы, вышел первым из особняка. В 
ожидании, пока подойдет машина, ходил по запустелой дорожке палисадника, глядел 
на почерневшую и мокрую землю, на темные деревья с разбухающими почками, на 
сиреневый куст с первыми листьями и все думал, что же делать, как лучше 
провести последнее сражение. 

Машина, заскрипев тормозами, остановилась у подъезда, за ней подошла вторая, с 
охраной, и Жуков сел в свою, первую, поехал в войска, чтобы потолковать с 
людьми, просто развеяться от нелегких дум. 

Уже пластались по земле кровавые сполохи заката. Потом и они догорели, словно 
угаснув за горизонтом. В темноте "виллис", шурша шинами, мчался по шоссейной 
дороге, освещая ее низко стелющимся светом фар. Километров через десять 
командующий велел свернуть с широкого тракта на проселочную дорогу и совсем 
обрадовался, когда на одном участке пришлось пересекать лес, - воздух тут был 
чистейший, пахнущий арбузной коркой. Правда, ехать по рытвинам и выпирающим из 
земли кореньям было тряско, машина переваливалась с боку на бок, к тому же 
совсем не безопасно на чужой территории, в лесу, кишащем разным людом, 
блуждающими немецкими солдатами. 

Сознавая опасность, Жуков все же не придавал всему этому значения, он даже 
приказал включить дальний свет фар и, подавшись всем корпусом вперед, 
всматривался в дорогу, норовя увидеть на ней нечто такое, чего не замечали 
другие. То и дело на дороге попадались зайцы, которых, судя по всему, много 
развелось в ухоженных небольших лесных урочищах: командующий, завидя в полосе 
света зайца, радовался, как ребенок; он не позволял давить беззащитных 
сереньких животных, которые вдруг навостряли уши и, сделав подскок, пускались 
наутек, метались вдоль дороги, редко когда сворачивая в сторону, в темноту. 

- Непонятливое создание, - вслух промолвил Жуков. - Как бы не наехать! 

Командующий помедлил с минуту, о чем-то думая. Потом спросил у шофера: 

- А птиц так же ослепляют светом? 

- Одинаково,