судные поступки. Она уже считала этих девчат истинными патриотками, ей 
хотелось подражать им, - нельзя же в самом деле вернуться с войны, так и не 
услышав близкого выстрела, просто грешно, совесть загложет... Она не раз 
просилась на передовую, ей не разрешал начальник связи, отговаривал, под 
разными предлогами не пускал и Алексей, и в конце концов она возненавидела себя,
 сердилась на других, на тех, кто ее упрашивал не идти туда. В душе Верочка 
сознавала уязвленность своего положения, ничто не могло так обидеть ее, как эта 
снисходительная, загодя уготованная жалость к ней. Противясь этой намеренной 
снисходительности к себе, она тем не менее была не защищена от мысли, что, 
может, и не следует ломиться в открытые ворота: все-таки война есть война, и 
там не только выстрелы слышатся, но и убивают, она же не приспособлена, совсем 
не приучена, как вести себя в бою, да и навряд ли хватит у нее внутренних сил 
на проявление достойного уважения поступка. И все-таки не покидала ее 
настойчивая мысль побывать в окопах и траншеях передней линии. Сейчас же, когда 
Алексей едет на передовые позиции, самый раз упросить взять с собой. А зачем 
упрашивать? 

- И я поеду. Поеду, да и только! - с решимостью в голосе проговорила Верочка. 

- Ради нас обоих... перевели тебя в армию, на коммутатор, это, милая, тебе 
аванс даден - надо отработать! 

Она замешкалась, но быстро припомнила: 

- А что пообещал командарм генерал Шмелев... Какое распоряжение отдал? Забыл? 
Напомню: "Вам, - говорит, - молодым, по обычаю медовый месяц положен. И пусть 
война, от обычаев, ритуалов этих не отойдем. Гуляйте!" Вот его последнее 
распоряжение, забыл? 

- Какой на фронте медовый месяц? Это он сгоряча сказал, чтоб нам обоим приятное 
сделать. И что это будет за армия, что за солдаты? 

- При чем тут армия? Я же прошусь не в тыл, а на передовую, настаивала Верочка 
и уже начала собираться, зайдя в закуток с охапкой своего обмундирования. Вышла 
оттуда одетая в гимнастерку, в форменных, аккуратно пошитых сапожках. - Знаешь 
что?.. Поскольку командарм все-таки официально обещал нам дать месяц, то я 
смогу же договориться, чтобы за меня дня три подруги подежурили. Возьму 
походную рацию, нужна же будет, в случае чего... 

- Догадливая! Командарм уже предложил рацию взять... 

- Так о чем же я говорю? - не дав ему окончить, перебила Верочка и с 
настойчивостью в голосе досказала: - Вдвоем нам не будет страшно. Где ты, там и 
я, а все же вдвоем! 

...Ехали и час и другой. 

Опадала листвою осень, стряхивала пылающий багрянец с деревьев. 

Поднялись в гору. Тут шел редкий снег, мокрый, вперемежку с дождем. При въезде 
в одно селение увидели сбочь дороги, на бровке канавы группу людей. Они не 
поднимали рук, но по тому, как склонили головы, угадывалось, что чего-то хотят 
от проезжих. 

- Нас просят? Может, подвезти... Останови, водитель, - попросила Верочка, и они 
с Алексеем спрыгнули, подошли. 

- Гум... Гум... Русишь, гум давай, - горланили разноголосо люди. 

- Вино! Вино! - лопотали другие. 

Алексей недоуменно пожал плечами, не зная, что это такое - гум? И он и Верочка 
смотрели на людей, по-видимому местных сербов, и щемящая боль сжимала сердца 
обоих. Старые и молодые, несколько женщин с детьми стояли на снегу в одном 
тряпье, местами даже не прикрывающем голое тело, и ужаснее всего - босые. 

- Давай гум... Товарищ, давай гум, - просили одни, указывая на колеса. 

- Вино, бери вино, - вторили им другие, кивая на кувшины, стоявшие у ног. 

- Товарищ майор, да это, чую, по-ихнему так резина прозывается. Покрышки просят,
 чтобы хоть какую-то обувь сточать, - сказал подошедший водитель. 

- У тебя есть? 

- Запасное колесо. Погоди, - спохватился он и полез в машину, порылся в ящике, 
вынул от